— Значит, так, — сказал он хмуро. — Ежели кто будет к моему сыну или жене еще лезть, я тому яйца отстрелю и в жопу засуну.

— А ты кто такой? — спросил самый наглый из зевак. Наглость его, видимо, была следствием алкогольного опьянения — он пошатывался и то и дело закрывал глаза.

— Я — отец, — сквозь зубы процедил Михаил.

— Ха! Отец у него кто-то другой. Мы-то знаем.

— Что вы знаете? — насторожился Михаил.

— Когда зачатье было, тебя-то не было. Вот так.

— Что ты мелешь? — разозлился Михаил. — Иди проспись! Мне-то лучше знать!

— Так, говорят, в феврале ты уезжал на заработки.

— А я приезжал. Это и Танька сама может подтвердить.

— А еще кто?

— Больше никто, — растерялся Михаил. — Я ж на одну ночь и приезжал. К утру уехал.

Тут он окончательно вышел из себя.

— Да чего я тут перед вами оправдываюсь?! Все, брысь отсюда.

— Слушай, будь ты человеком, — раздался чей-то голос из-за дерева, — дай на Антихриста-то посмотреть. Два часа ж добирались, промерзли насквозь. Если хочешь, можем заплатить немного.

— В цирке заплатишь, — огрызнулся Михаил, после чего выстрелил в воздух.

В ту же секунду все зеваки испарились. Даже самый любопытный (и по совместительству самый пьяный) исчез с космической скоростью.

Проблемы это не решило, но на первое время стало чуть спокойнее.

Так уж повелось, что любой слух не живет в сомнении. Если в нем сомневаются, значит, скорая смерть ему. В слух надо верить. Верить истово, упорно и несмотря ни на что. А расставаться с таким будоражащим кровь и воображение слухом опакляпсинцам совсем не хотелось. Поэтому и не смущали их никакие возражения или встречные аргументы. Даже то, что Михаил на одну ночь возвращался в феврале к Таньке, казалось им пустой отговоркой — свидетелей-то нет. Правда, к отцу-то у опакляпсинцев никаких претензий и не было — он же ни при чем. Ему даже сочувствовали. Уехал мужик и на тебе, баба от черта понесла. Со всяким случиться может. К Таньке и собственно Кузе они испытывали гораздо более неприязненные чувства. И чем дальше, тем больше. Теперь любое известие о Кузе воспринималось ими как очередное подтверждение «антихристовой теории». В восемь с половиной месяцев Кузя начал ходить. Сразу пополз шепоток — вот оно! У всех дети как дети, дай бог в десять месяцев еле-еле ковылять начинают, а этот раз — и пошел. Непорядок. В год и два месяца Кузя начал говорить. Причем складно и внятно. И снова не понравилось это односельчанам. Где ж это видано, чтоб обыкновенный ребенок так рано говорить начал? А когда Кузя в полтора года читать начал, вообще возмутились. Стали вспоминать, кто когда читать научился, да только первый класс школы и вспомнили. Раньше-то никто не начинал. Танька, уставшая от этих бесконечных пересудов, принялась было просить мужа переехать куда-нибудь всей семьей, но Михаил только качал головой — на переезд деньги нужны, да и работа стабильная, а с маленьким ребенком куда ж переедешь?

Вызвала тогда Танька врача из райцентра — пусть посмотрит Кузю и вразумит односельчан. Врач приехал. Осмотрел ребенка. Ничего из ряда вон выходящего не обнаружил. Потрепал Кузю по голове и собрал чемоданчик. Михаил повел его к своей машине, на которой и привез из райцентра. У машины, однако, уже собралась толпа.

— Ну, чё? — крикнул кто-то.

— Да нормально все, — смущенно ответил врач.

— Чего ж нормального, если он, как супермен, блин, растет? Соску выплюнуть не успел, а уже туда же — ходит, говорит, книжки читает.