|
Втайне он, конечно, надеялся, что больше к вопросам на тему «кем я хочу стать» никто возвращаться не будет, но жестоко ошибся. На всем протяжении обучения в школе вопрос о будущем задавался всеми учителями и во всех классах. И не просто часто, а даже с каким-то маниакальным упорством. Подобная настойчивость объяснялась, видимо, желанием педагогов проследить, не отклоняются ли те или иные ученики от правильного курса на всем протяжении обучения. А курс у всех был разный. Саня Кулаков, например, был отчаянным конъюнктурщиком и каждый раз отвечал в зависимости от того, кто на данный момент официально считается героем. Когда страна принялась чествовать летчиков, он клятвенно заверил учительницу, что будет летчиком. Когда газеты затрубили о подвиге челюскинцев, он, не моргнув глазом, сказал, что давно мечтал стать полярником. Правда, на его беду, герои в те годы росли как грибы, и это чрезвычайно мучило Саню, который метался от одной почетной профессии к другой, как раненый зверь по клетке.
Единственным, кто продолжал отмалчиваться, был Вадим, у которого напрочь отбили охоту к откровенности. В то время, когда его одноклассники, стоя у доски, уверенно рапортовали, что хотят быть военными или милиционерами, Вадим сидел со скучающим видом, ковырялся в носу, а выковыренное из носа лепил снизу к парте, в результате чего вся ее нижняя поверхность была утыкана засохшими козявками, как свод пещеры — сталактитами. Он слушал бодрые голоса одноклассников и с тоской думал о том, что снова близится его очередь. Он уже заранее слышал свое извечное «не знаю», возмущенный вопрос учительницы: «Как это, ты не знаешь?» и снисходительный смех одноклассников. Потом, конечно, учительница скажет, что он подводит весь класс, а может, и всю школу, что в ее время не было такого выбора, потому что капиталисты не давали простым людям свободы. Затем она долго будет цитировать стихотворение Маяковского о том, что «все работы хороши, выбирай на вкус», после чего (полностью опровергая пафос стихотворения) начнет приводить примеры таких профессий, что всем станет ясно: хороши, конечно, все работы, но некоторые все же лучше. Потом Вадима оставят в покое еще на пару месяцев, а настроение учительницы срочно будут поднимать остальные сознательные ученики — будущие милиционеры и военные, ткачихи и медсестры. То, что никто не хочет подметать улицы или стирать белье, Вадима не удивляло: в конце концов, дворник и прачка — профессии действительно не самые геройские, а стало быть, и не самые желанные, — но его удивляло, что никто не соизмеряет свои планы на жизнь с собственными талантами или хотя бы просто физическим сложением. Поэтому, когда толстый Борька Прудников по кличке Жирдяй громогласно заявил, что собирается быть кавалеристом, Вадим так вздрогнул, что задел плечом соседку по парте, и та, ойкнув, едва не свалилась со скамейки. «Да что же это такое? — мысленно возмутился Вадим, не заметив вскрикнувшей соседки. — Если Борька уже сейчас страдает легкой отдышкой и ходит, качаясь из стороны в сторону, то что же с ним будет через десять лет?» Он так после урока Борьке и сказал: — Ты, Борька, не обижайся, но только под тобой не то что лошадь, а и бегемот, пожалуй, треснет. На что Борька, нисколько не смутившись, а даже наоборот, как будто гордясь своим весом, вынул из портфеля огромный бутерброд с колбасой и хмыкнул: — Не треснет. После чего смачно надкусил бутерброд и победоносно посмотрел на Вадима. Почему у Борьки всегда был победоносный вид, когда он ел, Вадим не знал. Видимо, поглощение пищи будущий кавалерист воспринимал как победу над этой самой пищей, оттого и взгляд у него становился какой-то слегка осоловевший и гордый. Ел он торопливо, громко чавкая, а главное, лихорадочно сопя носом — кислород, видимо, уже потерял всякую надежду прорваться в легкие через вечно забитый едой рот и теперь в двойном объеме лез через ноздри. |
