«Тебе дай волю, — подумал Вадим с брезгливостью, — ты бы и все мировые запасы воздуха сожрал».

— А может, ты и прав, — неожиданно сказал он вслух.

— В смысле? — пробурчал Борька и с каким-то нечеловеческим хрюкающим звуком втянул ноздрями очередную порцию кислорода, но того оказалось недостаточно, и он жадно распахнул пасть, в которой липкой кашей шевелилась пережеванная еда.

— Может, и не треснет, потому что ты раньше треснешь, — ответил Вадим, с отвращением глядя на жующего одноклассника. А потом, плюнув с досады, отошел. В ответ Борька ничего не сказал, ибо был обессилен битвой с бутербродом.

В шестом классе Вадим неожиданно понял, что хочет стать доктором. Почему, и сам не знал — вырос-то в самой пролетарской семье, где врачи считались если не совсем «гнилой интеллигенцией», то где-то около того. В школе он никому об этом желании говорить не стал, а вот отцу как-то проболтался. Тот сурово отрезал, что мечты мечтами, а жизнь жизнью. Мол, судьба Вадима так сложилась, что родился он в семье потомственных рабочих, и, стало быть, не о халатике белом ему мечтать надо, а днями и ночами думать, как продолжить великую заводскую династию Сухоручко. А доктором он может быть, если захочет, в свободное от работы время. Вроде хобби. Коллекционируют же люди значки там или марки без отрыва, так сказать, от производства.

Вадим хотел возразить, что довольно сложно лечить людей в свободное от двенадцатичасового стояния у станка время. Но промолчал, решив потихоньку готовиться к поступлению в медицинский институт.

Однако, углубившись в изучение человеческого организма, Вадим настолько отдалился (или, как тогда говорили, оторвался) от коллектива, что перестал общаться с одноклассниками, а на уроках предпочитал читать под партой разные книжки по анатомии, а не слушать рассказы про великого Сталина. Это привело к тому, что его начали обвинять в пассивности и индивидуализме. Ибо считалось, что индивидуальность дается человеку природой для того, чтобы он тут же от нее отказался во благо общего дела — то есть построения коммунизма. Иными словами, индивидуальность давалась Богом, а забиралась Сталиным, которого, как известно, тоже обожествляли. Таким образом, выходило что-то вроде Бог дал, бог взял. Или, если быть совсем точным: один Бог дал, другой бог взял.

Чувствуя, что кольцо вокруг него сужается, Вадим придумал для себя «общественную нагрузку», организовав в актовом зале школы «живой уголок». Тем более что животных он любил. Если встречал бездомного пса, всегда скармливал тому свой школьный завтрак. Если замечал лягушку на дороге, переносил ее в кусты, чтобы ту не задавила случайная машина. Однажды он увидел, как его сосед по дому Петька Бузин привязывает к хвосту кота консервную банку. Вадим немедленно заступился за униженное животное. Несмотря на то что Петька был сыном высокого партийного функционера, он бесстрашно выбил малолетнему мучителю два зуба и порвал ухо. Учитывая, что Петьке на тот момент стукнуло всего шесть лет, тринадцатилетнему Вадиму сильно досталось от родителей: им пришлось унижаться перед партийным функционером, умоляя не выносить сор из избы и вообще решить дело полюбовно. Тот легко согласился, но не по доброте душевной или равнодушию, а просто испугавшись, что родители Вадима могут в отместку написать на него донос, тем более что шел 1937 год, то есть самый разгар сталинских чисток, когда доносы стали наиболее популярной разновидностью эпистолярного жанра. Он отвел побитого сына к врачу, который зашил порванное ухо, а зубы даже не стал смотреть, сказав, что молочные так и так выпадут — чего зря время тратить? Несмотря на прощение со стороны Петькиного отца, родители все же наказали Вадима. Мать, как обычно, убежала в соседнюю комнату, причитая что-то невнятное, а отец отхлестал армейским ремнем, приговаривая: «Это, чтоб тебе, гаденышу, в следующий раз неповадно было на глазах у всех бить того, кто тебя слабее!» Из чего Вадим сделал вывод, что главной его оплошностью было то, что он бил Петьку на глазах у всех.