— Как это «кто»? — всплеснул руками секретарь. — Да вы глаза-то откройте! 46-я школа в прошлом месяце у себя трех вредителей нашла. Трех! 58-я — шесть вредителей и одного шпиона, 144-я — аж целую подпольную организацию выявила.

Директор молчал, чувствуя правоту секретаря.

— А мы? Сколько мы шпионов и вредителей сдали государству?! — продолжал гнуть свою линию секретарь, как будто речь шла о сдаче металлолома. — Ни одного.

— Это да, — печально согласился директор. При этом он задумчиво глянул на секретаря, словно прикидывая, не подойдет ли тот на роль вредителя. Поймав этот взгляд, секретарь смутился, засуетился, сказал, что у него дела, и исчез.

Оставшись в одиночестве, директор попытался сосредоточиться на решении проблемы. Все было не так просто, как казалось на первый взгляд. О снятии лозунга речи быть не может. Значит, надо убирать клетки. Но если убрать клетки с животными, у многих возникнет вопрос, почему их убрали? Возникнут версии, кривотолки. И кто-то обязательно свяжет исчезновение уголка с лозунгом про детство. Тогда его промах станет заметен всем — пускай и задним числом. Он как бы косвенно признается в том, что допустил ошибку. В голове директора замелькали различные варианты спасения собственной жизни — от публичного покаяния до приписки под словами лозунга «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство» чего-нибудь типа «ученики 118-й московской школы», чтобы отделить текст от животных. «Надо просто сказать, что живой уголок — это антисанитария, и все на хрен разобрать». После чего он решительно двинулся в актовый зал, где самолично разобрал уголок, а клетки с животными вручил изумленному Вадиму, сказав, что кружок — это хорошо, но неактуально. Он не стал акцентировать внимание на проблеме «антисоветчины», но на всякий пожарный пригрозил Вадиму товарищеским судом и исключением из пионерской организации, что по тем временам было очень серьезной неприятностью. В конечном итоге в пионерах перепуганного Вадима все-таки оставили, но после неудачи с «уголком» он окончательно замкнулся в себе. Теперь его уже не пугали даже обвинения в «отрыве от коллектива», «пассивности» и «антиобщественном поведении». Уж лучше быть пассивным, чем активным в неправильном направлении, думал он.

А спустя год пришла беда. Отец беззубого Петьки, тот самый вечно перепуганный партийный функционер, растеряв последние остатки разума из-за съедавшего его страха быть арестованным и, вероятно, не видя иного способа покончить с этим страхом, кроме самого простого, настрочил сам на себя донос, где довольно убедительно и не гнушаясь выдуманных деталей изобличил себя как опасного вредителя, шпиона, троцкиста, оппозиционера, оппортуниста и уклониста. Самое интересное, что, строча этот неслыханный по тяжести обвинений якобы анонимный донос, бедолага так нервничал, что умудрился в конце письма поставить свою фамилию и подпись. Но в НКВД никто такому страстному самооговору не удивился. Что называется, и не такое видали. Как раз незадолго до этого письма в шпионаже обвинил себя директор одного детского сада. Не дожидаясь пыток, он признался в организации шпионской сети не только среди работников детсада, но и среди ходивших туда детей. Следствие вел майор КГБ с говорящей фамилией Аспидов, который (видимо, для солидности и красоты) делу о детях-шпионах дал зашифрованное название «Танец маленьких лебедей». Арестовывать детей он не имел права, хотя и очень хотел, но нашел выход из щекотливой ситуации, приказав арестовать и осудить всех родителей этих самых детей. Сам же детский сад был оперативно переоборудован в детдом. Можно даже сказать, образцово-показательный детдом, потому что в том же 37-м году его посетил известный немецкий писатель и антифашист Лион Фейхтвангер.