|
Мать, как обычно, убежала в соседнюю комнату, причитая что-то невнятное, а отец отхлестал армейским ремнем, приговаривая: «Это, чтоб тебе, гаденышу, в следующий раз неповадно было на глазах у всех бить того, кто тебя слабее!» Из чего Вадим сделал вывод, что главной его оплошностью было то, что он бил Петьку на глазах у всех. Значит, подумал он, в следующий раз надо предварительно отвести жертву в укромное место. К слову сказать, из этой истории каждый вынес свой урок. Мать Вадима решила, что все партийные работники добрые. Отец Вадима сделал вывод, что все партийные работники без исключения — равнодушные сволочи, которым наплевать на порванные уши собственного ребенка. Партийный работник лишний раз удостоверился, что чем выше социальное положение, тем почему-то страшнее жить. Петька же твердо усвоил, что любой человек имеет право безнаказанно выбивать ему зубы, рвать уши и вообще всячески калечить. Поэтому во двор он теперь старался лишний раз не выходить, а при виде Вадима непроизвольно писался и закрывал рот ладонью, спасая оставшиеся молочные зубы.
Так или иначе, любовь к животным у Вадима была искренней, и потому живой уголок он организовал с энтузиазмом. В него он поместил несколько животных, которым требовались уход и внимание. Так, например, в уголке жили бельчонок с переломанной лапкой, галчонок с перебитым крылом, крольчонок с надорванным ухом и щенок с клещом в ухе. В общем и целом почин был одобрен дирекцией школы, и Вадим уже было решил, что судьба ему наконец улыбнулась и его оставят в покое. Но вышло еще хуже. Дело в том, что незадолго до создания уголка в актовом зале повесили яркий транспарант с популярным тогда лозунгом: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство». Как назло, клетки с увечными крольчатами и галчатами оказались прямо под ней, благодаря чему лозунг приобрел какой-то странный и, можно даже сказать, зловещий смысл. Получалось, будто животные-инвалиды издевательски благодарят товарища Сталина за свое «счастливое» детство. Первым это заметил секретарь комсомольской ячейки, который немедленно рванул в кабинет к директору. Там он запер за собой дверь, задернул шторы и до предела увеличил громкость радио-точки. После чего зашептал жаркой скороговоркой, что, дело пахнет керосином. Мол, пока мы тут разговоры разговариваем и о какой-то там партийной сознательности печемся, у нас под носом звери-инвалиды над Сталиным издеваются и не дай бог кто-то уже успел известить об этом компетентные органы. В его сбивчивой речи то и дело проскальзывали такие грозные юридические термины того времени, как «политическая близорукость», «преступное попустительство» и даже «рассадник контрреволюции», а сам он размахивал руками и испуганно косился на портрет Сталина, висевший над директорским столом. Директор был человеком опытным и потому быстро понял, что дело действительно швах. Воображение у него было живое, хотя и несколько узкое, ибо при первых неприятностях рисовало ему одну и ту же цепь событий: сначала будущее исключение из партии, потом постановление об аресте, затем каменные лица пришедших чекистов и, наконец, заключение, допросы и расстрел. На этом цепочка обычно обрывалась, так как послерасстрельная жизнь его решительно не интересовала. Вот и сейчас, слушая нервную скороговорку чуткого председателя комсомольской ячейки, он довольно быстро дошел до воображаемого расстрела и замер, вжав голову в плечи, словно уже был придавлен могильной плитой. И теперь, словно из какого-то потустороннего мира до него доносился голос секретаря, который все больше распалялся, словно испытывал какое-то злорадство от вида перепуганного насмерть директора школы. — И потом, — продолжал секретарь возбужденно шептать на ухо директору, — вы же прекрасно знаете, за нами сейчас особенно пристально следят. — Кто? — забегал глазами директор, чувствуя, как потеет левое ухо от дышавшего в него секретаря. |
