Бася, коренастая, темная, скуластая, с прорезями глаз, как у матери, была известной лентяйкой. Она могла сколько угодно сидеть на постели, уставившись в пальцы собственных ног и время от времени засовывая руку за пазуху в поисках вшей.

Ванда возилась у печи. Лопатой доставала буханку хлеба. Хозяйничая, она потихоньку повторяла сказанное ей Яковом — что мир сотворил всемогущий Бог, что Адам и Ева были первыми людьми, что Авраам первый узнал Бога и что Иаков — праотец всех евреев. Ванда никогда ничему не училась. Слова Якова впитывались в ее мозг, как дождь — в сухое поле. Она даже запомнила названия племен и историю о том, как братья продали Иосифа в Египет. Стоявший у двери Стефан прислушивался к ее бормотанию.

— Что это ты разговариваешь сама с собой? — спросил он. — Ворожишь, что ли?

— Не держи дверь открытой, паныч, — сказала Ванда, — холод входит.

— Ты горячая, так быстро не замерзнешь. И Стефан вошел в хату.

— Где раб, еврей этот?

— В овине.

— Он не хочет зайти в дом?

— Не хочет.

— Говорят, ты с ним спишь.

Бася хихикнула, обнажив широкие, редкие зубы. Она злорадствовала, что заносчивой ее сестре попало. Бжикиха приостановила веретенное колесо.

Старый Бжик заворочался на печке среди тряпья. Ванда метнулась, как ужаленная.

— Мало что злые языки болтают!

— Говорят, он тебя обрюхатил.

— Вот это, паныч, уже брешут! У нее только что были месячные, отозвалась Бжикиха.

— Откуда ты знаешь, ты подглядываешь?

— Она окровавила снег возле дома, — доказывала Бжикиха.

Стефан стегнул плеткой по голенищам.

— Хозяева желают от него избавиться, — помявшись, сказал он.

— Кому он мешает?

— Да он колдун и все такое прочее. Почему это ваши коровы дают больше молока, чем остальные?

— Потому что Яков дает им больше корма.

— Про него много говорят. Его уберут, непременно уберут! Наш ксендз предаст его суду.

— За какие грехи?

— Не тешь себя надеждой, Ванда, его порешат, а ты родишь от него черта.

Ванда не могла более сдерживать себя.

— Не всегда злым да дурным все на руку! — вырвалось у нее, — есть Бог на небе, он заступается за тех, кто терпит от несправедливости!

Стефан округлил и вытянул губы, как бы собираясь свистнуть…

— Кто это сказал тебе? Еврей?

— Наш ксендз проповедует то же самое.

— Это идет от еврея, от еврея, — повторял Стефан. — Если за него Бог заступается, почему же он допустил, чтобы еврея продали в рабство? Ну, что скажешь?…

Ванда хотела возразить, но не звала как. Ком стал у нее в горле, ей жгло глаза, и она еле сдерживала слезы. Ей захотелось как можно скорей увидеть Якова и задать ему этот страшный вопрос. Она, обжигаясь, ухватила пальцами хлеб, брызнула на него крылом воду. Лицо ее, и так красное от печки, пылало гневом.

Стефан еще постоял немного, опытным глазом окинул ее спину, зад, бедра. Несколько раз подмигнул Бжикихе и Басе. Бася отвечала ему игривым взглядом, Бжикиха подобострастно улыбалась пустыми деснами. Вскоре Стефан ушел, свистнув и стукнув дверью. Ванда видела через окно, как он зашагал в сторону горы, полон злобы и коварства. Сколько она его помнила, он только и говорил о том, что того или другого следует убить, замучить, засудить. Он помогал отцу колоть и коптить свиней. А когда отец приговаривал мужика к порке, порол обычно Стефан.