Она услышала голос матери:

— Он тебя хочет, Ванда, ох, как хочет!

— Ну и останется при своем хотении…

— Ванда, не забывай, что он сынок Загаека, чего доброго, может поджечь нашу хату. Что мы тогда станем делать? Спать на улице?

— Бог не допустит!

Бася прыснула со смеху.

— Чего смеешься?

Бася не ответила. Ванда прекрасно знала, что мать и сестра на стороне Стефана. Они хотели толкнуть ее на позорный шаг. Лоб старухи прорезала волнистая складка. Пустой рот, окруженный морщинами, улыбался, как бы говоря: разве стоит из-за таких пустяков портить отношения со Стефаном Загаеком? Раз на его стороне сила, надо ему угождать… Татуля на печи забормотал что-то.

— Чего тебе, татуля?

— Что ему надо было?

Бжикиха усмехнулась.

— Что нужно коту от кошки?…

— Он уже ничего не помнит, — зашептала Бася.

— Ванда, дочка, ты молодчина, не давай ему сделать тебе байструка! бормотал старик плачущим голоском, — когда ты затяжелеешь, он тебя забудет. Хватит с него байструков, с этого хорька!

И Ян Бжик исторг из себя какой-то рыдающий напев, совсем не земной. Ванда вспомнила про Десять заповедей, которым ее обучил Яков, о том, что надо почитать отца и мать.

— Татко, ты чего-нибудь хочешь?

Ян Бжик не отвечал.

— Может, хочешь есть или пить?

Старик не то плакал, не то зевал.

— Мне хочется по малой нужде.

— Слезь и выйди во двор, — отозвалась Бжикиха, — здесь дом, а не хлев.

— Мне холодно.

— На тебе, татко, — и Ванда подставила ему посудину.

Старик попытался встать, но потолок был слишком низок. Он опустился на колени. Он долго ждал, но струйка мочи все не появлялась. Бася тихонько посмеивалась. Старуха пренебрежительно качала головой. Через некоторое время в таз стали падать отдельные капли.

— Ну, он уже никуда не годится! — ворчала Бжикиха.

— Мать, он твой муж и ваш отец. Мы должны его почитать, — сказала Ванда.

Бася снова рассмеялась. Ванду стал душить плач. Яков говорил ей, что Бог справедлив, что Он вознаграждает хороших и наказывает плохих. Но вот Стефан, этот лоботряс, этот потаскун, этот разбойник здоров и крепок, а татуля, который всю свою жизнь тяжело трудился и никому не сделал зла, разваливается на глазах. Так это справедливо?… Ванда стала смотреть в окошко. Ответ мог придти только из овина, от Якова.

4

Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал Якову, что он будет рассуждать с крестьянкой о таких вещах, как свободный выбор, цель жизни и почему плохо праведнику, он бы это принял за несуразную выдумку. Но вот как обернулась жизнь… Ванда спрашивала, а Яков по своему разумению отвечал. Он лежал с ней в овине под одним покрывалом, грешник, нарушающий уложение Талмуда, и он на чуждом польском языке пытался передать ей то, о чем сам узнал из богословских книг. Он говорил: Бог испокон веков. Он вечно был всемогущ, но до поры до времени не проявлял этого. И действительно, как можно быть отцом, когда еще нет детей? Как можно быть милостивым, когда еще не над кем смилостивиться? Как мог Бог быть избавителей, помощником, заступником, когда не было никого, кого можно было бы исцелить, кому можно было бы помочь, за кого можно было бы заступиться? Богу было по силам создать наш мир и множество других миров, но могло ли быть место для Его творений, когда Он сам заполнял все так, что вне Его не оставалось пространства? Чтобы: смог осуществиться мир, вездесущий Бог должен был ужаться, затенить свой лик, не то все сотворенное им было бы ослеплено и сожжено.