3

Не полагается на исходе Иом Кипур созывать общину, но Гершон все же созвал ее представителей, а также членов погребального общества. Собрались у раввина, в помещении для судебных дел. Сначала целый час пререкались. Потом служка пошел звать Якова. Яков сидел возле покойницы. Служка сменил его. Жена раввина принесла Якову пирог и сладкую водку, но он ни к чему не притронулся.

— У меня сейчас второй Иом Кипур.

— Это нехорошо, — возразил раввин. — Достаточно одного Иом Кипура.

Его заставили, и он съел ложку риса и запил водой. В лице его не было ни кровинки, и, когда он взялся за блюдце, рука дрожала, как у дряхлого старика. От Якова потребовали, чтобы он рассказал всю правду. Раввин пояснил:

— Дело не только в тебе, оно касается всей общины. Если мы поступим против их законов, мы все в опасности. Ты знаешь, что сделали с нами эти злодеи. Так скажи нам всю правду. Если ты совершил грех, не бойся нас. Теперь конец Иом Кипура, теперь все евреи чисты…

Уговаривать Якова было излишне. Он еще раньше решил рассказать правду. Он заговорил, и все притихли. Он поведал все: кто он такой, чей сын, чей зять, как его взяли в плен и продали Яну Бжику, как он сблизился с его дочерью, как евреи Юзефова выкупили его, как он вернулся в деревню, тоскуя по возлюбленной, и как она притворилась глухонемой, потому: что не могла как следует научиться еврейскому языку.

В синагоге стояла такая тишина, что слышно было тикание стенных часов. Порою у кого-нибудь вырывался вздох. С тех пор, как начались погромы, наслышались о разных разностях. Евреи становились христианами, магометанами. Еврейские девушки повыходили замуж за казаков, татар, были проданы в гаремы в турецкие страны. Теряли в находили сокровища. Женщины, считавшие себя вдовами, вновь выходили замуж, после чего возвращались их прежние мужья. Набралось немало удивительных историй, достойных передачи из уст в уста и из поколения в поколение. Но такого, чтобы молодой человек, родовитый, знаток Талмуда, влюбился в деревенскую шиксу и обратил ее в еврейство наперекор еврейскому закону и общему положению — такого еще не слышали. Гершон вылупил свои желтые глаза, и они у него так и оставались все время на выкате. Временами у него начинали топорщиться усы. Он положил на стол кулак, который так и не разжимал до конца. Иные переглядывались, покачивали головой. Как только Яков умолк, Гершон закричал:

— Ты грязный отступник! Ты нечестивец!

— Евреи! Сейчас не время для нравоучений, — отозвался еврей с белой бородой.

— Если ты знаешь закон, то тебе должно быть ясно, что ребенок нееврейский, — обратился к Якову раввин с огорчением в голосе. — Поскольку мать перешла в еврейство без санкции общины, сын нееврей…

— Она соблюдала закон омовения и все другие еврейские законы.

— Этого недостаточно. Обращенного в еврейство надо еще принять. Кроме того, положение, существующее в государстве — это закон.

— Но ведь время чрезвычайное. Чем виноват младенец?

— Он выношен и рожден в греховности.

— Так быть ему неевреем?

— Возьми своего незаконнорожденного и уходи с ним куда хочешь! — закричал Гершон. — Мы не хотим отвечать головой за твою похоть.

— Как быть с покойницей? — спросил еврей с белой бородой.

— На кладбище ее похоронить нельзя… Заспорили, поднялся шум. Яков немного посидел, потом поднялся и ушел. Он шел по улице медленным шагом с опущенной головой. Он знал кто он: отрезанная ветвь, еврей, оторвавшийся от своего древа. Его еще не предали анафеме, но он и без того был отвержен. Он хотел взглянуть на ребенка, но решил, что покойница важнее.