Старая еврейка, вдова старосты, открыла дверь. Она принесла Якову полкурицы для заговенья, халу и несколько кусков рыбы. Другие опасались приблизиться к нему. Но ей, старухе, больше нечего бояться. Она подошла к кровати больной и постояла некоторое время возле нее, подняла личико, высохшее, словно фига, желтое, как воск, испещренное морщинами, подобными древним письменам, покрывающим ветхий пергамент. Ее глаза глядели на Якова с материнским пониманием. Волосатый подбородок некоторое время подрагивал и, казалось, она не может произнести нужных слов. Затем она молвила:

— Ниспроси себе хороший год! Все еще может быть хорошо! У нас добрый Бог…

И старушка разразилась хриплым плачем.

2

Среди ночи больная открыла глаза. Губы ее зашевелились, и Яков услышал голос, который шел издалека через сдавленное горло. Якову почудилось, что голос этот был уже разлучен с телом. Он низко наклонился над Саррой. Она бормотала по-польски.

— Яков, уже Иом Кипур?

— Да, Сарра, Иом Кипур, сейчас ночь.

— Почему ты не в божнице?

— Когда ты выздоровеешь, я пойду о синагогу.

Больная снова сомкнула веки, как бы соображая. Казалось, она снова уснула. Но вдруг она открыла глаза и проговорила:

— Я сейчас умру.

— Что ты! Ты выздоровеешь.

— Нет, Яков, ноги мои уже мертвы.

Яков попытался заставить ее съесть немного бульона. Но зубы ее были сжаты, и бульон выливался. Она лежала, словно мертвая. Ни малейшего признака дыхания. Яков ломал руки. Последние дни и недели он столько просил Бога. Теперь у него иссякло желание молиться. Его охватило отчаяние. Не прислушались в небе к его мольбе. Перед ним заперли ворота милосердия. Он стоял, смотрел на больную и сознавал, что убил ее. Она жила бы теперь, здоровая и цветущая в своей деревне, если бы он не приблизил ее к себе. Каждый грех, как мал бы он ни был, кончается убийством, — думал Яков, — все равно, как если бы я взял нож и зарезал ее… Внутри него рыдали беспомощность и любовь — такая, какой до сих пор он не знал. С какой радостью умер бы он вместо нее! Он дал бы себя разрезать на куски ради одного ее волоска… В дохе стоял полуночный мрак. Две свечи в ящике с песком бросали теневые сети. С головы больной упала косынка, волосы у нее были короткие, как у мальчика. Они были цвета соломы и огня. Яков не знал, что ему делать. Звать людей? Омрачить им праздник? Все равно никто не сможет помочь. Он присел на стул рядом с кроватью. Он больше ни о чем не думал. Внутри него было пусто и только кричало: "Ну, бей, Отец небесный, бей сколько хочешь, я готов принять на себя все муки. У него теперь было единственное желание — умереть вместе с ней. О ребенке он позабыл. Он хотел сойти в могилу, провалиться в бездну, в преисподнюю, откуда нет возврата… Вдруг больная снова открыла глаза. Теперь ее голос был ясным и близким, как у здоровой.

— Смотри, Яков, татуся… Яков оглянулся.

— Что ты говоришь?

— Ты разве не видишь его? Вон он стоит! И взор больной устремился к двери.

— Добрый вечер, татуся, — лепетала она. — Ты пришел за своей Вандой… не забыл своей любимой доченьки… Сейчас, татуся, я буду с тобой… Обожди, родненький, еще несколько минуточек… Какой ты красивый, татуся, весь светишься…

Яков глядел по направлению к двери, но ничего не видел.