— Ваша милость, нельзя к ней! Мужчине нельзя! — закричали женщины.

— Все равно я войду! — Прикройте ее! Прикройте…

Некоторое время Яков ничего не слышал. Помещик обращался к роженице, но та не отвечала, будучи в забытьи. Женщины вокруг притихли. Молодухи уже порасходились по домам, чтобы лечь спать или накормить грудью младенцев. Часть пожилых ушла в синагогу каяться. Раввин тоже уже удалился. Гершон стоял во дворе, опершись о дерево, и казалось, он спит стоя. Но когда подъехал помещик, он снял шапку и сделал такое движение, словно собирался подбежать в поцеловать руку. Но помещик отвернулся, да и нельзя было сказать, заметил ли он его при свете факелов.

Это была уже вторая ночь, как Яков не спал. И хотя глаза его были открыты, что-то в нем от усталости и отчаяния задремала У него было сражение с Богом, как и у Первого Иакова, но тот отделался вывихом бедра, а его, Якова — сына Элиезера — небесные силы вырвали с корнем. Но он не испытывал никакого страха, даже страха перед адом. Да свершится воля Божия! Значит, я лучшего не заслужил. Он жил с дочерью Ява Бжика. Он обратил ее в еврейскую веру не по закону.

На что он мог надеяться? На то, что на небесах ему простят? Сейчас, когда уничтожены невинные и праведники, когда грудные младенцы, которые понятия не имеют о грехе, истреблены? Нет, время милости миновало. Наступил час расплаты… Вдруг Яков услышал стон Сарры:

— Оставь меня в покое, ясновельможный, дай мне спокойно умереть…

— Значит, ты не немая! Ты никогда и не была немой. Ты и твой муж разыгрывали комедию…

— Это злой дух, пан помещик, это злой дух, — вмешалась одна из женщин.

— Молчи! Я тоже знаю, что такое злой дух! — возвысил голос помещик. Когда он вселяется в бабу, то говорит дьявольским голосом, а не говорит обыкновенным, своим. Точно так же она кричала в тот день, когда подумала, что я хочу причинить зло ее мужу. Как тебя зовут? Сарра?

— Дай мне умереть, ясновельможный, дай умереть…

— Умрешь, умрешь, когда дух из тебя выйдет. Я его не стану задерживать. Но покуда ты жива, скажи, зачем ты притворялась немой?

— Я уже ничего не могу сказать…

— Если ты не скажешь, скажет твой муж. Мы ему станем лить горячее масло на голову, а от этого делаются словоохотливей…

— Пан помещик, что ты от меня хочешь? У тебя нет сострадания даже к умирающей?

— Скажи перед смертью правду. Не уходи с ложью на тот свет.

— Правда в том, что я его любила и люблю, ни о чем я не жалею, ясновельможный, ни о чем.

— Кто ты такая? Твой польский язык не еврейки, а крестьянки с гор.

— Я еврейка, пан помещик. Бог Якова — это мой Бог. Где раввин? Я хочу исповедаться. Где Яков, Яков, где ты?

Яков вошел.

— Вот это Яков, мой муж. Почему ты ничего не ешь? Почему вы ему не даете есть? Покуда жив, надо есть. Не будь таким бледным, Яков, и таким испуганным, я буду сидеть на небе среди ангелов и поглядывать на тебя вниз. Я буду наблюдать. Я не позволю причинить тебе зло. Я буду петь с ангелами и просить за тебя Бога…

Роженица все это говорила по-польски. Слова она выговаривала не то со стоном, не то с напевом. Женщины были поражены. Не то и не так говорит еврейка. Всем пришло на ум одно и то же: она не похожа на еврейку. Вздернутый нос, высокие скулы, из-под опухших губ выглядывали белые зубы, сильные и острые, такие у еврейки редко увидишь. Помещик спросил:

— Откуда ты родом? С гор?

— У меня никогошеньки нет, ясновельможный. Ни татули, ни мамули, ни братьев, ни сестер. Я их вычеркнула из своей памяти. Татуля мой был хороший, и если он на небе, я его там встречу.