— Приведите раввина, приведите раввина! — настаивала какая-то еврейка. — Нечистый дух можно изгнать!

— Слишком поздно, слишком поздно! — не унималась роженица. — Кого вы хотите изгнать? Вот вы меня похороните, меня больше не будет среди вас, и вам не надо будет меня оговаривать. Не думайте, что я не слышала вашего злословия! — изменила Сарра тон. — Я все слышала и все должна была проглатывать. Теперь, когда я умираю, узнайте правду. Вы зоветесь евреями, но вы не придерживаетесь законов Торы. Вы то и дело молитесь и трясетесь, но вы сплетничаете обо всех и полны друг к другу черной зависти. Ваш Гершон мошенник и вор! Он ограбил другого еврея, которого убили казаки, и благодаря этому сделал своего зятя раввином и…

Яков сделался белее мела.

— Что ты говоришь, Сарра, что ты!

— Молчи, Яков! Это не я говорю, это голос из моего нутра говорит. Не могу я больше молчать, Яков, не могу больше! Почти два года я молчала, а теперь, когда умираю, должна говорить, не то я лопну. Спасибо тебе, Яков, спасибо за все! Ты — причина моей смерти, но я тебя не попрекаю. Чем ты виноват? Ты мужчина. Ты найдешь другую. Женщины тебя уже здесь сватали. Город надолго тебя без жены не оставит. Проси за меня, Яков, потому что Бога моих родителей я бросила, а примет ли меня на небе твой Бог — этого я не знаю. Если ты когда-нибудь встретишь мою сестру Басю или моего брата Антека, скажи им, как умерла их сестра.

— Что она говорит? Что она говорит? — раздавались со всех сторон голоса.

— Это нечистый дух! Нечистый дух!…

— Да, нечистый дух! А что вы мне можете сделать? Прежде чем вы меня накажете, я уже буду лежать в гробу вместе с моим ребенком…

И роженица вдруг стала кричать жалобным голосом. Снова начались схватки. Несколько женщин накинулись на Якова, чтобы он вышел из комнаты. Его вытолкали на улицу. Там стояли мужчины, а также девушки и женщины, которые не смогли проникнуть в дом. К Якову обращались, о чем-то спрашивали, но он не отвечал. Мука его была слишком велика. Кто-то спросил:

— Почему не приводят раввина?

— Пошли за ним.

— Раньше нужно достать ребенка, а потом уже изгонять дыбук — рассуждал один.

— Попробуйте, достаньте!

— Почему жена Гершона не хочет дать чашу?

— Потому что она такой хороший человек…

— Кто этот дыбук — мужчина, женщина?

— Женщина.

— Где это слыхано, чтобы одна женщина вошла в другую…

Некоторое время все молчали и прислушивались к крикам роженицы. Мужчины, понурив головы, женщины, заслонив лица, как бы стесняясь. Потом стало тихо. Повивальная бабка высунула голову.

— Бегите за чашей. Она кончается!

Яков рванулся с места.

— Впустите меня!

— Нет, не теперь.

— Раввин идет, раввин идет!

Издали увидели приближающегося раввина. Он был не один. С ним шел его тесть Гершон и шурин-резник. Резник держал в руках-посудину и подумали было, что это тещина чаша. Но когда он приблизился, увидели, что это кастрюля с углями. У раввина из кармана торчал рог. Гершон немедленно приказал собравшимся расступиться, дать дорогу. За ним следовал Иоэль-служка в торжественном облачения, он же был пилицким могильщиком. Гершон заговорил громко, хозяйским тоном:

— Женщины, впустите раввина. Пришли изгонять дыбук!

— Нельзя войти! — ответил кто-то изнутри.

— Мы не можем стоять и ждать!

— Это не дыбук, не дыбук! — проговорил Яков. Гершон и Яков друг с другом не разговаривали.