С каждым глотком в душе крепла странная, детская вера, что все еще может быть хорошо, что сейчас, с последним ударом для нее наступит новая жизнь, в которой будет все, чего не успела она изведать раньше…

У нее все еще впереди.

Глава 10

Ребра сломаны, сердце каменно…

— Дедко, глянь!

— Чего-й-то там? Где?

— Да вот, у Синь-камня, на тропочке!

Снег скрипит под чужими шагами. Павел открыл глаза — и застонал. Бескрайняя равнина, сверкающая в лунном свете холодным блеском, создавала впечатление мертвенной жути, «ледяного ада» про который когда-то давно, еще в детстве, читал в книге. Сознание возвращалось с болью, в груди что-то противно хлюпало и клокотало, трудно было дышать, но если кто-то есть рядом, то можно надеяться на помощь!

Он повернулся туда, откуда слышались голоса, — да так и ахнул от удивления. Даже боль на секунду отступила. Перед ним стояли двое — бородатый старик и подросток. Выглядели они очень странно — в овчинных полушубках и грубых войлочных шапках… Словно сошли с картинки из книжки о дореволюционной России. Но больше всего Павла поразило то, что на ногах у них были лапти! Самые настоящие лапти и онучи, перевязанные веревочками. Павел такие только в музее видел.

Парнишка удивленно таращился на него. В лунном свете Павел смог рассмотреть его курносый нос, голубые глаза, круглые от удивления, белесые брови, из-под шапки торчат вихры… На вид — лет тринадцать-четырнадцать. Нормальный подросток, но одежда…

Старик был высоким, статным, его длинная спутанная седая борода лежала на груди, а глаза смотрели остро и молодо. Больше всего он был похож на волшебника Гэндальфа из фильма «Властелин колец», только пошире в плечах, покряжистее. Павел зажмурился на секунду — так странно было увидеть здесь, на пустой дороге, среди ночи этого почти сказочного персонажа.

— Странник, что ли? Или купец замерз?

Кряхтя, старик присел на корточки, склонился над ним. Потом выпрямился, зачем-то отер руки снегом и изрек, словно приговор объявил:

— Нет, не странник и не купец. Пришлец, не иначе. Вишь, одет не по-нашему.

Он сокрушенно покачал головой и добавил:

— В беде раб божий. В большой беде.

Ах, какой наблюдательный! Как будто трудно догадаться, что у человека, истекающего кровью на снегу, возникли какие-то проблемы! Что за тупость деревенская — стоять и смотреть, вместо того чтобы идти за помощью? Ведь есть же здесь хоть что-нибудь! В конце концов, пансионат рядом, там есть телефон, и, может, найдется кто-то, способный отвезти его в больницу…

— Дедко, а он жить будет? Или помрет?

В глазах паренька стояли слезы. Голос его дрожал, и белесые брови поднялись домиком.

Старик ответил непонятно:

— Не то горе, что ребра сломаны, то беда, что сердце каменно! Однако живая ведь душа, крещеная… Помогай, Прошка! За ноги держи, да понесем. Даст бог, выживет.

С неожиданной для своего возраста ловкостью старик подхватил его под мышки. Боль накатила снова. Она заполнила его, как огромная океанская волна, накрыла с головой… Павел вскрикнул и потерял сознание.

Когда он снова открыл глаза, увидел бревенчатый закопченный потолок. Боли он не чувствовал. Правда, и пошевелиться не мог, тело было словно придавлено тяжеленной каменной плитой, но все же Павел с любопытством разглядывал странное помещение.

Похоже на деревенскую избу — стены сложены из толстых бревен, деревянные лавки по сторонам, стол с дочиста выскобленной столешницей, в углу (Павел вспомнил, что этот угол называется «красным») на специальной полочке виднелись иконы, и лампадка чуть светила перед ними.