— Ну да, чужую кровь завсегда легче проливать и, даже, приятней! — ответил Макс, совершив явную ошибку: нельзя беседовать по-человечески с тем, кого презираешь. Невольно становишься с ним на одну ступеньку.

— Что? — заорал сержант, точнее — водка в нем. На его крик к дежурке стянулись строгие товарищи. Они не имели никаких злобных намерений, они всего лишь захотели увести от греха подальше своего сослуживца. Но тот, ощутив за плечами поддержку коллектива, точнее — стаи, взвился, как пламенный революционер перед кулаками-оппортунистами.

— Чмо штабное! — заорал тот громче прежнего. — Шкура! Да я бы тебя в тюрьму! К пидерам!

Почему-то правило хорошего тона во всех ментовках всех стран угрожать задержанному применением к нему мужеложства. Такое ощущение, что менты об этом только и думают. Макс был с огульными обвинениями не согласен. Категорически. Однажды в Советской Армии он частенько выслушивал оскорбления от быдловатых воронежских и тамбовских сержантов и прапорщиков. Но тогда он был рядовым, да к тому же «молодым» по сроку службы. Теперь он уважал себя несколько больше.

Макс встал из-за стола, вытащил из кобуры табельный «макаров» и наотмашь приложился стволом по плоскому лицу беснующегося сержанта. У того сразу из разбитого носа обильно потекла кровь, разжиженная алкоголем.

— Да ты чего, старлей? — возмущенно взвыло сразу несколько голосов. У каждого пэпээсника, конечно, был свой родимый укороченный автомат «Калашникова», холимый и пестуемый. Но за ним еще надо было бежать, а главное — целить из него в офицера, чуть отделенного от них весом погон.

— Ну-ка вон отсюда, уроды, — чуть ли не ласково сказал Макс и метким ударом ноги достал пах кровоточащего сержанта. Тот пинок воспринял болезненно: схватился обеими руками за причинное место, завыл по-кошачьи, и рухнул на грязный пол. К такому обращению он не привык. Сам бить — пожалуйста. Но, чтоб его — за что?

Макс перехватил пистолет в левую руку, показав всем присутствующим, что снял ствол с предохранителя, правой зацепил сержанта за шиворот и поволок за собой в сторону камер. Личный состав за спиной конфузливо и озабоченно переглядывался.

В камерах народ тоже притих, даже самые буйные пьяные прекратили петь свои заунывные заклинания: «козлы, волки позорные» и тому подобное. Опытные сидельцы разом заскучали. Им яснее, чем кому бы то ни было, вырисовалась перспектива из обычных задержанных превратиться в свидетелей. И это их очень не устраивало: как стало уже доброй традицией, государство живых свидетелей не жаловало.

Макс, на минуту освободив воротник полностью подавленного сержанта, вскрыл одну их камер, втащил туда совсем парализованного мента, запер за собой решетчатую дверь по выходу и сказал:

— Рождество, задержанные. Получите подарок.

Потом повернулся к прочим, тем, что с погонами на плечах:

— Кто сунется в камеру — застрелю. Ясно?

Никто не ответил, переводя взгляд друг с друга на старлея с пистолетом в руке.

— Вам не понятно приказание старшего по званию? Кто-то имеет что возразить дежурному по роте?

Несмотря на то, что Макс нечаянно ошибся, применив все-таки армейскую терминологию, прочие сержанты и прапорщики согласно закивали головами, некоторые даже попытались приложить руку к срезу своего головного убора.

Наверно, произошедшее событие должно было квалифицироваться по разряду «ЧП», но Максу было легко и непринужденно, словно он только что защитил свой диплом, прекрасно понимая бестолковость темы.