И главным его союзником — было время. Он умел выжидать неделю, месяц и даже год, чтобы ответный удар был близок по эффективности к вечному двигателю. Причем, всегда обязательным было условие, чтобы наказание для негодяя пришло не от инкогнито, а именно от него, Шурика Степченкова, улыбающегося поодаль.

У него это начало получаться. Портили себе одежду, предмет гордости и вожделения, обидчики, вроде бы поскользнувшись на ровном месте. Однако, такое дело происходило именно с ними, в то время, как десять других человек этот опасный участок преспокойно проходили.

Ломали руки и ноги, опираясь на вполне безобидный бордюр, встающий, вдруг, дыбом. Обжигались до пузырей стрельнутой сигаретой, палили себе волосы, не сумев укротить обычную зажигалку.

— Убью! — кричали они, скаля зубы, выделяя из всех окружающих лишь скромно улыбающегося парня в очках.

— Возможно, — соглашался Шурик. — Но если вдруг не сможешь, то я убью обязательно.

И ему верили, с ним начинали соглашаться, перед ним извинялись.

Шурик, не поступив на первый год в институт, отработал благополучно где-то в мастерской плотников Беломорско-Онежского Пароходства до следующего лета, получил направление и благополучно пополнил студенческую братию судомеханического факультета ЛИВТА. Его былые враги, помучившись в разнообразных профтехучилищах, помчались друг за другом в армию, дослужились до категории «дедов», а по возвращению на гражданку оказались в органах Внутренних дел. Кто — патрульным, кто — гайцем, а кто — даже студентом-заочником правовых академий и техникумов, но с благоприобретенными «дедовскими» привычками. Им было хорошо, они за свои пагубные страсти и страстишки получали деньги, спрятав остатки совести под фуражками.

Шурик, уехав с родного города, как бы исчез с петрозаводского горизонта. У него хватало других дел: он со всей серьезностью увлекся изготовлением слайдов, стал одним из самых желанных творцов дискотек в студенческом городке на улице Бассейной, да еще и учиться иногда надо было как-то. Шурик поставлял слайды с глянцевых импортных журналов, тогда еще недоступных для простых обывателей, в кафе и бары, для созидания там необходимой атмосферы «стиля». Роберт Варданян из известного той порой бара «Вена», что на Ломо, в знак признания мастерства пропускал скромного студента-первокурсника на закрытые вечеринки. Просто, наверно, таким образом экономил на оплате. Но Шурику это было дороже, нежели любая оплата. Там, пристроившись где-нибудь в углу поблизости от пока еще незастреленного в подъезде своего дома Славы Цоя, он с интересом наблюдал, как трясет челкой Челобанов, как смеется, похожая на воланчик от бадминтона, Пугачева, как ругается самыми неожиданными словами питерская певица Воеводина, как падает со стула заика-Мамонов в обнимку с гитарой. Не мудрено — стул почему-то был водружен на стол. А на заднем фоне ненавязчиво проявляются во всю стену скомпилированные Шуриком образы, частью из комиксов, частью из ландшафтов, а частью из полуодетых тел западных знаменитостей или просто красивых каких-то теток.

К звездам он с объятиями не лез, довольствовался парой-тройкой фраз с никому неизвестными по эстраде или телевизору людьми. Но зачастую именно эти люди и имели реальные возможности в то полулегальное для больших денег время. Именно благодаря такому ненавязчивому разговору Шурик получил доступ в большой теннис, точнее в один из залов былого олимпийского корта, построенного в Питере, то ли как дублер московского, то ли для использования олимпийскими функционерами с развлекательной целью в далекое время 1980 года. А там он набивал себе руку, лупя от души по мячу, пока не был милостиво принят в поднадзорную тренером группу.