— Сорок вторая руна, Шурик, — сощурил Иван один глаз. — Так в Карелии любой школьник знает — в школе преподают. Вот я и готовился, чтобы сюда перебраться, читал, учил, смотрел картинки.

— Это точно, в школах преподают, — усмехнулся Шурик. — Наследие предков. Народ, не знающий своего прошлого, теряет будущее.

— Вот и я думаю, что эта ладья — найденный Вяйнямёйненом челн, на котором они вывезли свое Сампо. Только не очень довезли: пришлось биться-рядиться, в итоге крышку сперла старуха Лоухи, а сама мельница разбилась на множество кусков, кои потом Вяйнямёйнен собрал в лучшем виде. Сампо была горячей мельницей, жгло вокруг себя все, не даром ее держали в медной горе. Вот и обуглилась корма. Да еще и старухины пособники пошалили, пытаясь отбить. Красиво, правда?

— Разбилось, говоришь? — Шурик почесал у себя над ухом. — Да, романтично и символично. Так, а что мы имеем по самой этой мельнице?

— «Сампо новое уж мелет. Крышка пестрая готова: И с рассвета мелет меру, Мелет меру на потребу, А другую — для продажи, Третью меру на пирушки». Так, вроде бы, в десятой руне.

— Точно! Но не еду же она мелет, в самом деле. Раньше говорили: «У каждого своя мера», «Знай свою меру». Мера — по большому счету гора на севере, которую все видели издалека. И она определяла манеру поведения. Значит, Сампо ни много, ни мало — была лучшим советчиком как поступать, как себя вести. Сампо — это заповеди. Ваньша, ты гений.

— Я знаю, — ничуть не смутившись ответил он. — Это дело проходящее. К тому же совсем неблагодарное. Однако, нам пора. Шурик, давай, как-нибудь созвонимся и встретимся. У нас есть о чем поговорить. К тому же вроде бы и земляки мы теперь.

Они разъехались, договорившись встретиться. Но никто и никогда бы не предположил, что следующая их встреча произойдет через миллион лет, а будто бы — завтра.

22. Озеро Нево

Как известно, в природе из ничего нечего не получается, а если где-то, вдруг, прибудет, то обязательно найдется место, где убыло. Одно из начал термодинамики. Закон этот неизменен, просто люди на него зачастую не обращают внимания.

Никто не задумывался о последствиях отторжения озером древней ладьи. Чиновники вздыхали: еще одна забота на шею, более приземленные заботы одолевали, а тут — ЮНЕСКО, транспорт, грузчики, место установки. Менты щерились: будто нам своего геморроя не хватает, лодка еще какая-то трухлявая объявилась. Причем, слово «геморрой» использовался исключительно в прямом, медицинском смысле.

Ладья тем не менее оставалась на своем месте, ждала зимы и полного разрушения. Сначала к ней потянулись дачники, из тех, что с Москвы и Питера. Их особняки стояли в самых живописных местах, служа досадным препятствием некоторым карельским старожилам, привыкшим в этих местах подходить к ничейной, то есть государственной, воде. Эти вальяжные дачники, умудренные жизненным опытом, местных жителей просто не замечали: чернь какая-то со среднедушевым доходом в жалких две с половиной тысячи долларов в год. Если же аборигены, как правило в изрядно пьяном виде, начинали буянить, кричать про равенство, то им сразу отвечали про братство, подразумевая про братство с огромными собаками. Псы, теряя с клыков слюну, воодушевленно братались, отрывая изрядные куски мяса с одеждой у недовольных. И наступал ожидаемый консенсус, сопровождаемый косыми ненавидящими взглядами покусанных и облапошенных. Но за смотр денег, как известно, не берут, пусть себе глазеют, твари.

Вот и появились сначала в одном близлежащем шикарном подворье в частном музее «фрагмент древней лодки», потом в другом, потом уже остатки пошли на экспорт.