Вот и появились сначала в одном близлежащем шикарном подворье в частном музее «фрагмент древней лодки», потом в другом, потом уже остатки пошли на экспорт. Была ладья, да сплыла. Куда? Да вверх по течению.

Дело житейское, чиновники втихаря вздохнули: вот все и разрешилось само по себе. И одновременно округлили глаза: какой позор, какое падение нравов. Менты даже вздыхать не стали: они занимались профилактикой геморроя — не до каких-то ветхих лодок.

Но дело не в этом, даже не в том, а вообще ни в чем. Ладога ничего просто так не отдает. Что-то должно быть обязательно взято взамен. Первыми это поняли местные рыбаки самых что ни на есть полубраконьерских направленностей. Но ни с кем своими догадками уже поделиться не могли по весьма прозаичной причине: живые не слышат голосов неживых.

Толя Васильев, весьма уважаемый в городе человек, не слыл профессиональным рыбаком, не рвался каждые выходные в укромное место на Ладожском берегу, где стояли нелегальные избушки. Он просто иногда рыбачил, помогая в меру своих возможностей остальным двум приятелям, кои все вместе и составили промысловую рыбацкую артель. Браконьерскую, конечно же. Мелкие и не очень организованные браконьеры, естественно, размахом промысла и количеством времени, проведенного на озере, отличались от крупных и всецело зависимых от меркантильных заработков браконьеров. А больше на рыбалку никто и не выходил. Совсем уж диких охотников за рыбой, тех, что выезжали исключительно с удочками, ловила руководимая разодетым «под павиана» оч-чень важным человеком рыбоохрана. Словом, все были довольны — и барыги, рефконтейнерами вывозящие в столичные супермаркеты судаков, сигов и лососей, и, немного поменьше, надзорные над водными ресурсами органы, и, еще меньше, промысловики, сдающие рыбу за «рубль малый».

Только Ладога была недовольна, но с ней никто не считался. Материалисты херовы!

Толя не гнушался заработками, отказываясь только от явно криминальных, приводящих к невосполнимому ущербу родной земли и здоровью своих сограждан. То есть, постоянного заработка не наблюдалось. Валить лес на чурок было неправильным, возить спирт на точки — подлым, болтаться по городу в бригадах жилищно-коммунальных хозяйств — глупым, таксировать — нечестным. Были еще, конечно, «внутренние органы», но на пятом десятке там делать совершенно нечего. Толик иной раз занимался ремонтом квартир, иной раз руководил цехом по переработке рыбы, иной раз решал некоторые организационные вопросы для приезжающих на разнообразные городские фестивали гостей. Иначе говоря, боролся за жизнь, успешно совмещая добычу средств на содержание большой семьи и репутацию честного человека. Не всем такое удавалось, вот он — мог.

Рыбачили они без излишней суеты и подготовки: алюминиевая лодка дореволюционных времен под названием «казанка», мотор «Вихрь» — тоже ровесник «перемен», сети средней ячеи, маячок и аппарат GPS. Ходили малым ходом на выбранное заранее место, выкладывали снасти и возвращались обратно. Иногда коротали ночь на ладожском берегу, общаясь с матерыми промысловиками, прописавшимся, практически, на постоянное жительство в незаконных береговых постройках, пили водку и единялись с природой. Здесь было свое государство, какого-то витиеватого неиерархического склада. Разрешалось почти все, кроме воровства. Иногда появлялись молчаливые личности с потухшими взглядами, но полными карманами денег. Им предоставлялся свободный лежак, место у котла и неограниченное право на передвижения. В основном — до ближайшего поселка за водкой и чаем, водкой и хлебом, водкой и солью или водкой и куревом. По неизвестной причине они, эти личности, сами никуда не ходили, поэтому пользовались услугами гонцов, всегда готовых сгонять. Менты сюда не наведывались под страхом смертной казни, потому что некоторые из них, те, что уже перебесились, выслужили вожделенную ментовскую пенсию, иногда тоже любили потешить себя доброй рыбалкой.