Толик поплыл к берегу самым экономным способом, какой только знал — баттерфляем. Горькая шутка, пришедшая ему в голову. В нынешнем положении ему хватило бы сил на пару-тройку гребков. Поэтому он начал грести по-собачьи, через каждые две минуты переворачиваясь на спину, чтобы хоть как-то восстановить дыхание.

Он знал, что сейчас должен думать только об одном — достичь берега. Ему надо добраться, он обязан поднять народ на поиски своих товарищей. Проклятый холод донимал до костей, нельзя останавливаться — будут судороги. Толик греб даже когда переворачивался на спину. Руки и почему-то спина наливались свинцовой тяжестью, он начинал кричать от ярости на свой поддающийся проклятому озеру организм. На деле же из сведенного гримасой отчаянья рта вырывался хрип. Он понимал, что не доплывет, что даже не слышит шума прибоя о камни, но заставлял себя больше двигать ногами, раз руками не получается. Толик забыл о береге, забыл о своих товарищах, забыл о Ладоге. Он не мог забыть только жену. «Наташа!» — шепот в мозгу давал сигнал крови двигаться, заставляя руки и ноги сгибаться-разгибаться. «На-та-ша!» — это был ритм, от которого нельзя было отказываться во что бы то ни стало. Где-то в подсознании возникал вопрос: почему? Но он отгонял вопрос, ответом на который могло бы быть наступление долгожданного отдыха и покоя. «На…» — Толик ударил коленом о камень. «Та…» — он перевернулся на спину и опустил голову на торчащий над водой обрамленный водорослями, как сутаной, валун.

Третьего слога не получилось. Сердце Толика остановилось. Вообще-то, остановилось оно уже несколько минут назад, потому как не может человек долгое время находиться в ледяной воде. Вернее, мочь-то он может, да вот только печень не способна работать в постоянно низкой температуре. Наступает спазм, словно от удара ножом, потеря давления, и сердце замирает, отключенное мозгом из-за внезапного кислородного голодания. Толик умер уже практически на берегу, но он этого не заметил, продолжая даже мертвым двигаться к жизни. Внезапно он ощутил себя в Германии, молодым и счастливым: его только что отпустили с почетом из армии. Позади — мрачность чужих приказов, воровство прапорщиков, скрытая ненависть мирного немецкого населения. Впереди — свет.

На следующий день тела двух погибших рыбаков, а также их лодку нашли. Третий, тот что был в сомнительном спасательном жилете, спасся. Ему пришлось потратить гораздо меньше сил на движение, чтобы достичь берега, соответственно — потратить меньше жизненной энергии. Течением и прибоем его снесло почти за километр от того места, где они держали сети. Ему удалось выбраться на сушу и, отблевавшись водой, пролежав неизвестное количество времени во внутриутробной позе, скопить силы двигаться к рыбацкому сборищу.

Толика нашла его жена.

— Ах, Василек, Василек! — сказала она и вытащила избитое прибоем тело мужа на берег.

— Ах, Василек! Как же мы теперь жить будем? — спросила она, глядя на серые ладожские воды и прижимая мужнину голову к своему сердцу.

А где-то с другой стороны озера два довольных жизнью человека проверяли сети, отвлекаясь только на то, чтобы приложиться по-очереди к горлышку ополовиненной бутылки коньяку. Один из них был каким-то заместителем налоговой инспекции, другой — его другом, а, стало быть, тоже имел на плечах «звездные» регалии. Все бы ничего — да вот сети были чужими.

— Ну и что вы делаете, уроды? — вдруг, как гром раздалось над водой.