Он выжил, впрочем, как и остальные особи его племени. Слава Богу, что их к тому времени осталось не так уж и много, не то тяжело было бы раздобыть себе пропитание. До сих пор мурашки по коже пробегают при воспоминании о тех мрачных годах. Что же, Божья кара для людей была вполне заслужена.

Второй раз пережить нечто подобное он совсем не хотел, понимая, что пережить-то как раз и не удастся. Бог никогда не повторялся в своих наказаниях. То, что он привык считать ностальгией по старости лет, на самом деле был просто страх. И это чувство заставляло его тосковать.

Он начал искать возможность для своего дезертирства, но поздно, очень поздно. С того момента, как гомосек Юсупов убил Распутина, когда сердце старца под водой перестало биться, ему показалось, что все, кранты, мир перешел за грань прощения.

Он со всей своей энергией и возможностями окунулся в поиски выхода. Иногда отчаянье от своих тщетных потуг заставляло его молиться, испрошая отсрочки. Самое забавное в этом было то, что Бог должен был быть категорично против него, а нечистый, стало быть — за. Он взывал к обоим, но ни тот, ни другой никак не отреагировали.

Когда-то много веков назад не без его непосредственного участия один болгарин с бешено горящими неистовым взглядом глазами создал очередную религию. Она не была чем-то хуже того же ислама, но, в отличие от последнего, ее не приняли, подвергли гонению и в конце концов изничтожили.

Тот верующий человек совершенно случайно застал его в самом разгаре охоты, то есть не во вполне благообразном обличье: несколько звериный вид, да еще и с полуметровыми клыками (о внешнем виде более подробно в «Мортен. Охвен. Аунуксесса»).

Ему показалось забавными все потуги этого болгарина на борьбу — махание крестом и призывы провалиться в тартарары — и, обретя вновь более цивилизованный облик, он пришел к нему на беседу. Его проповедь позднее, через много лет, вернулась к нему же в несколько измененном виде, но это его только позабавило.

«Бог-создатель, конечно — ключевая фигура. Но был еще и Сатанаил, что сидел и плакал на берегу океана от тоски, ибо привязан был к сей планете. Он-то и попросил Бога создать сушу. Тот — пожалуйста. Тогда Сатанаил самостоятельно сделал людей, чтоб было не так скучно, но вдохнуть в них жизнь не мог. Опять бог наделил людей душой — они ожили, Сатанаил же давай учить их пакостям против Бога, от зависти и просто от такого склочного характера. Но тут случились ангелы, надавали ему по рогам и отняли божественную суть — суффикс „ил“, загнали под землю, где он и злобствует о сю пору. Иногда, правда, вылазит наверх, чтобы полакомиться особо душевно падшими», — примерно такая прелюдия. Жаль, что успех «богомилам» развить не удалось.

Теперь он сам нуждался в помощи. Он поселился недалеко от тех мест, где когда-то погиб один мальчишка, ничем не примечательный, кроме воли к жизни, старого приятеля и обладания мечом (об этом также в «Мортен. Охвен. Аунуксесса»). Меч был замечателен не только качеством металла и послужным списком, но и своей редкой формой. Пес бы то с ним, да вот только буквально на днях выяснилось, что ему нужно хоть одним глазком взглянуть на тот легендарный клинок. Ибо тогда станет ясен весь путь, как он надеялся, домой.

Меч пропал где-то в этих местах, но он не верил, что бесследно.

Блуждая в размышлениях и воспоминаниях, он натолкнулся на двух подвыпивших приятелей, которые, несмотря на уху в котелке, вовсе не выглядели рыбаками.