— Я к ним даже притрагиваться не собираюсь.

— Ну ладно, Джик, кончай. Развяжи, очень давят. Под ними все жутко чешется.

Подбадривая себя страшными ругательствами, Джик снял с меня великолепную конструкцию, сделанную медиками в Алис-Спрингсе. Наружные повязки были из больших крепких кусков ткани. Крепились на зажимах так, чтобы поддерживать локоть левой руки. Рука с ладонью, направленной в сторону правого плеча, удерживалась в неподвижном положении на груди. Под верхним слоем скрывалась еще одна система бинтов, закрепляющих руку в одном положении. А еще ниже — что-то вроде пояса из лейкопластыря. Скорее всего, это имело какое-то отношение к моим сломанным ребрам. И под левой лопаткой — набитая чем-то мягким повязка, под которой, как сообщил Джик, осторожно заглянув под нее, противная липкая заплатка.

— Там четыре ряда швов. Очень похоже на железнодорожный узел в Клэпеле.

— Сделай все, как было.

— Сделал, дружок, не беспокойся.

Еще три повязки: две на левом бедре и одна, чуть поменьше, под коленом. Все — закреплены липкими лентами, бинтами, зажимами. Не стали их трогать.

— Что еще хочешь сделать?

— Развяжи мне руку.

— Рассыплешься на части.

— Рискни.

Засмеялся и принялся развязывать узел, снимать зажимы. Я осторожно выпрямил руку. Ничего особенного не произошло. Только ноющая боль стала более ощутимой.

— Мне это не нравится, — заметил Джик.

— Дают о себе знать мускулы. Они застоялись под повязкой.

— Ладно, что дальше делать?

Из того же материала соорудили новую повязку. Она хорошо поддерживала локоть, но не стягивала руку. Легко мог вынуть ладони, если надо, и всю руку. Когда закончили, осталась небольшая кучка бинтов, зажимов.

— Ну и прекрасно, — сказал я.

Встретились в холле в половине одиннадцатого. И оказались в гудящей массе возбужденно переговаривавшихся между собой будущих победителей, начинавших день с праздничных тостов. Отель раскошелился в честь праздничка на шампанское. У Джика загорелись глаза — не собирался упустить такую возможность.

Поднял свой бокал:

— Выпьем за Искусство. Упокой, Господи, его душу.

— Жизнь коротка, искусство вечно, — сказал я.

— Мне это не нравится, — бросив на меня грустный взгляд, сказала Сара.

— Это была любимая поговорка Альфреда Маннингса. И не волнуйся, любовь моя, он дожил до восьмидесяти с хвостиком.

— Будем надеяться, что и ты доживешь.

Мы выпили. На ней было платье песочного цвета с золотыми пуговицами. Аккуратное, хорошего покроя, но чересчур строгое. Она выглядела, как солдат, собравшийся на передовую.

— Не забудь, — сказал я. — Если увидишь Вексфорда или Гриина, сделай так, чтобы они тебя увидели.

— Дай мне еще раз посмотреть на их лица, — сказала она.

Вынул из кармана небольшой блокнот — дал посмотреть. Вчера за ужином она то и дело его рассматривала.

— Можно, возьму блокнот с собой? — И она положила его в сумочку.

— Надо отдать должное Тодду, он умеет улавливать сходство. У него нет воображения. Способен писать только то, что видит. — Тон, как всегда, был пренебрежительный.

Сара сказала:

— Не обращай внимания на все эти гадости.

— Да, прекрасно знаю, что он думает на самом деле.

— Чтобы тебе стало легче жить, — сказал Джик жене, — знай, что он был звездой на курсе. В Художественной школе ничего не понимали в искусстве.