14

Джик отвез нас из Окленда в Веллингтон — восемь часов в машине.

На ночь остановились в мотеле в городке Гамильтон, к югу от Окленда. Утром снова тронулись в путь. Никто за нами не гнался, не останавливал, не выслеживал. Я был почти уверен — не засекли.

Впрочем, Вексфорд уже должен знать, что список зарубежных покупателей — в моих руках, а в нем, как ему известно, было несколько новозеландских адресов. Он не мог угадать, какой из них я выберу для посещения, но мог и должен был догадаться: любой адрес, в номере которого первой буквой стоит В, приведет прямиком в Веллингтонскую галерею.

Значит, там будет наготове.

— У тебя что-то чересчур мрачный вид, Тодд, — сказала Сара.

— Извини.

— О чем ты думаешь?

— Когда остановимся пообедать?

Она засмеялась.

— Мы только что позавтракали.

Миновали поворот на Роторуа, проехали дальше, мимо горячих источников.

— Ну, кто желает горячих грязей? — спросил Джик.

Где-то здесь, объяснила нам Сара, была электростанция, использующая выбросы пара из-под земли. Это мерзейшие черные кратеры, воняющие серой. Местами земная кора была такой тонкой, что явственно чувствовалась вибрация: звук под ногами глухой. Сару, когда она была маленькой, возили куда-то в эти края. В местечко под названием Вайотапу, после чего у нее были кошмары…

— Фу, — сказал Джик. — У них тут землетрясения бывают раз в две недели. По пятницам.

Солнце светило весело, кругом была зелень, но таких листьев я никогда раньше не видел. Нестерпимо яркие пятна — и тут же глубокие таинственные тени: ущелья и скалы, и уходящие в небо стволы деревьев, и колыхание травы, высокой, по плечи, похожей на перья. Чужая страна, дикая и прекрасная.

— Посмотри-ка на этот чиароскуро, — сказал Джик, когда мы проносились мимо особенно живописной долины.

— Что такое чиароскуро? — спросила Сара.

— Светотень, — ответил Джик. — Контраст и равновесие. Технический термин. Весь мир — чиароскуро, и все женщины и мужчины — только пятнышки света и тени.

— Всякая жизнь — свет и тень, — сказал я.

— И всякая душа.

— А враг — серый.

— А серый цвет получается, если смешать вместе красный, белый и синий.

— Серые листья, серые смерти — все превращается в одинаковое серое ничто.

— Уж вас-то двоих никто и никогда не назовет серыми, — вздохнула Сара.

— Серый! Грей! — осенило меня вдруг. Ну, конечно, черт побери!

— О чем ты? — спросил Джик.

— Грей — это фамилия человека, который снял художественную галерею в пригороде Сиднея. И фамилия человека, продавшего Апдайку его так называемого «Херринга», — тоже Грей.

— О, Господи! — Сара вздохнула, и вместе с этим вздохом улетучилось наше радужное настроение.

Краски дня померкли.

Как же их много! Вексфорд и Гриин. Малый. Женщина. Харли Ренбо. Два мерзавца в Алис-Спрингсе, одного из них я знаю в лицо, а второго (того, что был за моей спиной) — нет. Может быть, тот, которого не знаю, — Бровастый. А может, и нет. Если нет, тогда еще и Бровастый. А теперь вот Грей.

Не меньше девяти. Может, десять. Как же разобраться со всей этой бандой, да так, чтобы они меня не раздавили? Или, что еще хуже, — не раздавили Сару или Джика?

Интересно, кто же совершал ограбления? Что, посылали парочку-троечку амбалов за границу? Или нанимали по контракту местных? Если посылали своих, так и Регину убил один из них? Может, я уже с ним встречался?

Все раздумья были впустую.