– Что ж… – осторожно заметил я, пытаясь переварить полученную информацию, – вот мы и говорим.

– Кто ты, Гриша?

Признаюсь, я давно расслабился, и уже не ожидал этого вопроса. Он застал меня врасплох. Я опустил взгляд, разглядывая собственные ладони, лихорадочно пытаясь выработать линию поведения, которая не привела бы меня в лабораторные застенки, или в психушку. Я даже забыл, что мы в космосе, на пути к Венере – соревнуемся с вражеским кораблём в скорости.

– Извини, – вздохнула Камелия, – это было слишком «в лоб». Давай я сначала о себе пару слов. Ты ведь за несколько месяцев просто не мог детально разобраться в нашей властной системе, да? Много не знаешь и не понимаешь. Тем более что информация тебе давалась дозированно. Наша Конфедерация – глубоко технократическое образование. Высшую политическую власть осуществляют учёные. Я и моя семья – потомственная элита. Мы входим в Совет. Это мне на стол попали данные твоего генетического анализа, ещё когда ты находился в криокамере, и консилиум оценивал возможность твоего оживления. И это я убедила остальных, что ты – наш сверхсекретный проект.

Я вздохнул, поднял взгляд, и, наконец, решился посмотреть ей в глаза.

– Зачем? – спросил я, – зачем ты это сделала?

– Одна из причин в том, – спокойно ответила Камелия, – что я сама не слишком религиозна. Я не хотела паники. Из большого состава Совета рано или поздно произошли бы утечки. Дело в том, что миф о конце света говорит, будто незадолго до него нас посетит марсианское воплощение Ареса. Тебя могли принять за божество, начались бы брожения в обществе – которые совсем некстати в условиях военного времени.

– А другая?

– Что – другая? – переспросила Камелия.

– Ты назвала одну из причин. Какие ещё есть?

– Ах, это, – она улыбнулась, – наша власть, как и любая власть в природе, неоднородна. Я принадлежу, скажем так, к прогрессистам. Я верю, что наша конфронтация с Фаэтоном имеет принципиальное разрешение. Мы способны разложить их культурно, если навяжем правила игры, установив перемирие. И мы к этому идём.

– А появление живого воплощения бога последних дней способно этот план разрушить… – произнёс я.

– Точно! – она кивнула, – был, конечно, вариант выдать тебя за шпиона фаэтонцев. И не оживлять. Но этого мне тоже не хотелось. Очень уж интересные у тебя гены.

– Да? – усмехнулся я, – и чем же?

– Мы не способны создавать конструкты такого уровня. И не будем способны ещё лет двести, – ответила Камелия.

– Значит, ты точно уверена, что я конструкт?

– В этом не может быть ни малейших сомнений, – она снова улыбнулась, – ты ведь успешно прошёл инициацию. И приобрёл такие возможности, которые мы не то что спроектировать – даже вообразить себе не могли. У тебя в мозгах теперь квантовый компьютер! Так кто ты, Гриша?

– А сама как считаешь? – наплевав на вежливость, вопросом ответил я, – у тебя ведь есть какие-то гипотезы? Раз ты неверующая.

– Есть, – она кивнула, – собственно, варианта всего два: ты или конструкт создателей. Или конструкт иной, очень высокоразвитой цивилизации, которая решила вмешаться, и оценить, что у нас тут вообще происходит.

Я вздохнул, сцепил пальцы. Потянулся. Почесал подбородок.

– Ты ведь мне не поверишь, если я скажу, что сам не знаю? – спросил я.

– Не оскорбляй мой интеллект, Гриша, – Камелия покачала головой, – я знаю, что ты не потерял память.