Впрочем, я немного вперед забегаю. Чтобы понять, как так произошло – нужно вернуться к общему соглашению, которого удалось добиться в тот день, когда мы попали на челнок.

Когда мир висел на волоске, а я беззаботно любовался чужими высокими технологиями, шла отчаянная торговля. Среди лидеров, принимающих решения на самом высоком уровне, нет неадекватных людей; в том, что мир находится на пороге грандиозного цивилизационного кризиса, отдавали себе отчет все. Вот только до момента обнаружения челнока подходы к разрешению этого кризиса у каждого были разные. Кто-то думал, что апокалипсис неизбежен, и нужно готовиться к возрождению будущей цивилизации, оставляя семена знаний для дальнейшего развития. Кто-то надеялся выиграть за счет уничтожения соседей. А кто-то, вроде нашей организации, продолжал делать почти безнадежную ставку на внешнюю экспансию. Почти безнадежную – потому что основные игроки прекрасно просчитали, что технологии банально не успевают за потребностями. И даже начало колонизации Марса было бы каплей в море, которая никак не отразилась бы на земных проблемах.

Появление новых доступных технологий космических путешествий изменило все. Крупнейшие игроки, уже готовые вот-вот вцепиться друг другу в глотки, согласились с тем, что ситуацию можно стабилизировать на некоторое время, пускай это и грозило еще более худшим кризисом в будущем. Очень уж заманчивым выглядел выигрыш.

Организации тоже пришлось пойти на большие уступки. И самая главная уступка – это, собственно говоря, я сам. На время до окончания первой исследовательской пилотируемой экспедиции я стал достоянием всего человечества. Негласным достоянием, конечно же. Подготовка к экспедиции велась в обстановке строжайшей тайне, что было совсем не просто, учитывая количество участвующих сторон. Почему именно я? Вот тут как раз все просто: я единственный известный на планете видящий, а ученые имели все основания полагать, что в космосе мне будет на что посмотреть. Речь, разумеется, о тех вещах, которые другие люди увидеть не смогут.

Лететь на инопланетном челноке, разумеется, было нельзя, несмотря на отличный сохран. Во-первых, не было уверенности в том, что силовая установка после изучения земными специалистами заработает как надо. А во-вторых, и в главных – не было никакой возможности перепрограммировать бортовую систему управления под современные астрономические реалии. Если с копированием фундаментальных технологий проблем особых не возникло, тем более что ученые вплотную подобрались к аналогичным решениям, и дело было только в правильной конфигурации электромагнитных полей, то для изучения и освоения чужих информационных систем требовались десятилетия работы.

Именно информационные системы, основанные на квантовых цепочках памяти, позволили кораблю сохранить рабочее состояние даже спустя двести пятьдесят миллионов лет. Катя мне рассказывала, что ученые организации смогли выяснить, что вся структура корабля содержится в памяти с четырехкратным резервированием и с высокочастотным контролем несанкционированных изменений в изолированной криокамере, охлажденной почти до абсолютного нуля. Все оборудование и внутренняя отделка челнока непрерывно проверялась на соответствие электронному эталону наноботами, и, при необходимости, чинилось прямо на месте.

Не то, чтобы мне интересно было во все это вникать – просто Катя рассказывала об этом с таким энтузиазмом, что мне неудобно было ее прерывать. Приходилось вникать в суть дела, и, улыбаясь, кивать в нужных местах.

Впрочем, моя подготовка как начинающего космонавта включала продвинутый экспресс-курс физики и математики.