И тогда хлынули воспоминания. Вкус его поцелуя, бархатная шершавость его языка у нее во рту. Порция запретила себе вспоминать о том, о чем вспоминать не следует, и напомнила себе, что он составил о ней совершенно превратное представление. Как могла она страстно желать мужчину, который имел столь ложное о ней мнение? Где же ее гордость?

Ей хотелось рычать от досады. Но она сдерживалась.

– От того, что вы знаете, мне не холодно и не жарко.

– Видит Бог, у вас язык хуже змеиного жала. Неудивительно, что в Лондоне так и не нашлось желающих на вас жениться.

Укол попал в цель. Порция замерла, сжав кулаки. Спокойствие, только спокойствие, приказала она себе.

Он тоже взял передышку. Отвернулся, уставившись в единственное окно. За окном хлестал дождь и завывал ветер. Он вздохнул, и этот вздох вызвал странные вибрации в ее организме.

Порция призывала себя сохранять достоинство. Пусть думает, что ей все равно. Но все равно ей как раз не было. Перспектива провести ночь наедине с ним весьма ее тревожила.

– Я буду спать на ковре, – сказал он после продолжительного молчания. – Но не думайте, что тот факт, что я остаюсь с вами на ночь, что-то меняет. Вы не настолько соблазнительны, чтобы я не смог воспротивиться вашим чарам всего на одну ночь.

Щеки ее полыхнули жаром. Она вскочила на ноги, дрожа от гнева. Это последнее оскорбление переполнило чашу ее терпения. Она вцепилась в одеяло так, что костяшки пальцев побелели.

– Я буду спать на полу. Мне было там вполне удобно до того, как вы меня разбудили.

И с этими словами она, вытянувшись в струнку, прошагала к камину и встала на середину ковра из овечьей шкуры.

– Порция, – начал было он, положив руку ей на предплечье, – я буду спать…

– Уберите руки, – сквозь зубы приказала она, выдернув руку. – Я буду спать на ковре. Вы ляжете на кровать. Сейчас уже ни к чему притворяться воспитанным человеком. Вы показали свое истинное лицо. Вы не джентльмен. – Завернувшись в одеяло, как в броню, она посмотрела на него так, словно он был ничтожным насекомым, мерзким жуком, ползающим у нее под ногами. С прямой спиной и гордо поднятой головой, она бросила ему: – Вы для меня ничто. Полное ничтожество.

Она повернулась к нему спиной и улеглась на ковер, заклиная рыдания, что грозили прорваться наружу, умереть там, в груди. Она скорее позволила бы им задушить себя, чем открыла бы ему, как тяжело далась ей эта ложь. Зарывшись лицом в теплую шерсть, она мечтала о том, чтобы сказанное ею было правдой, чтобы ей и в самом деле было все равно, что он думает.

Глава 19

Хит рывком сел в постели и открыл глаза. Было холодно и темно, хоть глаз выколи. Он слепо уставился в темноту. Ночной кошмар все еще крепко держал его и тисках страха. Этот кошмар то и дело возвращался к нему, пробирал до печенок, надрывал душу, изводил ее с беспощадным упорством, не давая ему забыть о том, что он никогда себе полностью не принадлежал и принадлежать не будет.

Как ни абсурдно, в кошмарах он неизменно ощущал себя мальчиком, и всякий раз его так и подмывало позвать на помощь мать. Горькая ирония всего этого состояла в том, что мать никогда не откликалась на его зов, когда он был ребенком.

Брат его, едва появившись на свет, уже попал в тиски проклятия. Все знали о судьбе Уильяма – судьбе еще одного Мортона, погибшего в безумии. Эта смерть надломила его мать, швырнула ее в темные бездны, откуда она так никогда и не вернулась.

Хит провел дрожащей рукой по волосам. Сердце его колотилось где-то у горла. Он пытался протолкнуть его на место, но у него не получалось. Ни звука – только время от времени потрескивали поленья в очаге. И слабое мерцание углей, света которых не хватало, чтобы осветить комнату.