Хит судорожно вздохнул. Только сейчас он осознал, что слишком долго задерживал дыхание. Так, будто верил, что кошмар его не игра подсознания, не воспоминание из прошлого, а реальность. Словно он проснулся двенадцатилетним, разбуженный надрывными криками младшего брата, живо напоминавшими ему о хрупкости его собственного рассудка. Каждый стон младенца острым ножом впивался ему в сердце, все глубже затягивая его в пучину безумия. Безумие это было как зверь, таящийся в ночи, только ждущий своего часа, чтобы пожрать и его.

Хит опустил ноги на холодный пол и встал. Стараясь не смотреть на ту, что лежала на ковре, он подошел к камину. Упрямая женщина. Надо было уговорить ее лечь в постель.

Обойдя ковер кругом, он опустился на одно колено перед огнем и кочергой поворошил поленья, добившись того, чтобы поленья затрещали веселее и огонь разгорелся ярче. Но лучше бы он этого не делал – стоило ему обернуться, как взгляд его сам упал на нее. Он любовался ею, пожирал глазами, как голодный пожирает глазами уставленный яствами стол.

Ноги сами двинулись к ней, на коврик из овчины, на котором она спала, свернувшись на боку, как невинное дитя. И все же невинной она не была. Он больше не верил в ее наивность, не верил в то, что она пала невинной жертвой бабушкиных интриг. Не верил в то, что она осталась в Мортон-Холле с единственной целью избежать сезона. Каким же он был тупицей, если готов был поверить в эту ложь.

Он скользил взглядом по ее спящему телу, непроизвольно сжимая и разжимая кулаки. Мышцы свело от напряжения. Гнев отравлял кровь – он злился на себя за то, что его влекло к ней, несмотря на то, что он прекрасно знал, что она такое.

Он не знал, чего ему хочется сильнее: привлечь ее к себе, заключить в объятия или трясти до тех пор, пока зубы не начнут стучать в этой ее упрямой голове. Она считает его ничтожеством? Черт его дери, если это не ранило его в самое сердце. Черт его дери, если ее слова не лишили его сна. Сколько часов он пролежал, уставившись в потолок, после того, как, судя по ритму ее дыхания, она уснула крепким и безмятежным сном? И это сказала ему она, та самая, что обманывала его, играя в недотрогу. И он, глупец, даже начал ей сочувствовать.

Она пошевельнулась, перевернулась на спину, и волосы ее рассыпались по подушке. Плечи ее отсвечивали, как мрамор, над краем одеяла. Во рту у него пересохло от этого зрелища. Только тонкий барьер ткани скрывал ее наготу. Всего пара шагов, и он сможет беспрепятственно любоваться ею. Всего два шага отделяли его от тела, о котором он мечтал уже столько дней и ночей.

Она тихо вздохнула и открыла глаза. Она смотрела сквозь него, и нежная сонная улыбка блуждала на ее губах. Потом она моргнула. Улыбка испарилась, и сонный взгляд тоже. Испуганно вскрикнув, она рывком села, забыв об одеяле, забыв о своей наготе.

Он судорожно вздохнул при виде ее маленьких тугих грудок, темных сосков, отлогого ската ее живота. И это зрелище оказалось для него роковым. Он больше не мог сдерживаться. Ноги отказывались его держать.

Он опустился перед ней на колени, не отрывая от нее взгляда. Он жадно пил ее глазами.

Она проследила за его взглядом и, увидев, что обнажена, испуганно вскрикнув, схватила одеяло.

Он застонал. В нем проснулся зверь – первобытный, движимый зовом инстинкта. Не раздумывая он вырвал одеяло из ее рук и отбросил его в сторону, принудив ее лечь перед ним во всем великолепии своей наготы.

Порция еле слышно вскрикнула, пытаясь закрыться руками, но он схватил ее за запястья, сжав пальцы вокруг тоненьких косточек, таких хрупких, что могли сломаться от малейшего усилия.