Без слов Виктория стянула свою рубашку и лифчик, оголившись до талии. Челюсть Эйдена упала. Боже милостивый. Над ее сердцем были две крошечные завитушки — черная и белая татуировки, которые он мог рассматривать вечно. Калеб лишился чувств.

Элайджа и Джулиан просто ахнули.

— Нет. Они все еще тут. — Ее голос по-прежнему слоился. — А теперь поцелуй меня, — скомандовала она, перелезая через панель управления и усаживаясь на его колени. Было тесно, руль упирался ей в спину, но ему нравилось. Ее колени прижались к его талии, руки запутались в его волосах и царапали кожу головы.

Ее губы обрушились на него, он искренне приветствовал ее язык, протолкнувшийся ему в рот. Горячий, словно ставящий клеймо. Он обвил ее руками, скользя ладонями по плечам, спускаясь вниз по позвоночнику. Столько жара… Ее кожа была такой же горячей, как и язык, и он хотел быть сожженным.

Поцелуй все продолжался и продолжался, пока каждый вдох не наполнился ею. Пока ее вкус — вишни, надо же! — не стал единственным, что имело значение. Пока она не замурлыкала, и ее сладкие краткие стоны не смешались с его. Окна машины давно запотели.

Элайджа и Джулиан блаженно молчали, не давая «полезных» советов о том, как сделать для нее все более приятным, и не указывая ему, что он делал неправильно. Вероятно, они были в том же благоговении, что и он. И столь же потерянные.

— Ты испытываешь жажду? — умудрился он сказать, когда она прокладывала дорожку из поцелуев вдоль его челюсти, шеи и остановилась, чтобы лизнуть бьющуюся жилку. Он открыл глаза и понял, что зверя больше не видно.

— Нет. — Она еще раз лизнула пульсирующую жилку.

Щупальца ревности вернулись.

— Из кого же ты пила?

— Ни из кого. Я пью из пакетов.

Щупальца исчезли. Милая, милая девочка. Она знала, как он ненавидел мысль о ее губах — ее красивых, нежных, дарующих наслаждение губах — на ком-то еще.

— Не может быть вкуса приятнее, чем вкус свежей крови.

— И нет. — Слово было произнесено невнятно.

— Так начни пить из меня. — Пожалуйста.

— Хочу знать, что ты со мной, потому что любишь меня, а не из-за пристрастия к моему укусу.

Ладно, в этом он обвинить ее не мог. Когда тебя желают за то, кто ты, а не что ты можешь сделать, замечательная редкость. Он знал это, потому что испытал на себе обратную сторону медали. Всю его жизнь его отвергали из-за того, что он делал, его личность же в расчет никогда не бралась.

— Поцелуй еще, — попросила она.

Как будто он мог возразить. Их губы снова встретились, и он снова потерялся, руки блуждали, исследуя. Ее руки делали то же самое, и ему казалось, что, возможно, он впервые чувствовал себя в раю.

Очень скоро, тяжело дыша, она отстранилась с блестящими губами и закончила поцелуй.

— Я-я успокоилась. Я чувствую зверя внутри. Нам стоит остановиться.

Голова Эйдена откинулась на подголовник, он уставился на нее. Каждый удар сердца гулко отдавался в нем. Кровь кипела в его венах, уничтожая все на своем пути, его легкие давно превратились в пепел.

— Ты поцеловала меня, чтобы успокоиться? — спросил он.

Она нерешительно кивнула.

Часть его хотела разозлиться. Другая часть была счастлива, что это произошло.

— Что ж, нам нужно чаще освобождать твои чувства, — произнес он, пытаясь поднять настроение.

У нее вырвался смешок, и она прикрыла рот рукой, будто не могла поверить, что нашла что-то смешное в такой ужасной теме.

Его это не волновало. Его грудь раздулась от гордости. Он это сделал. Заставил ее снова рассмеяться, как и надеялся.