Блейз очень старался причинить Тристе боль и тщательно подбирал слова, которые с презрением бросал ей в лицо. И его старания были вознаграждены.

– Нет! Будь ты…

И Блейз безжалостно впился губами в ее губы, чтобы положить конец затянувшейся перебранке, как не раз уже поступал в прошлом, когда хотел заставить ее замолчать.

Но сейчас это оказалось не так легко. Пытаясь избежать его поцелуев, Триста в ярости крутила головой и бешено молотила его кулаками до тех пор, пока он не почувствовал, что уже почти зажившая рана на руке вновь стала кровоточить.

– Ты можешь кричать и визжать сколько душе угодно, и никто тебе ничем не поможет! – прорычал Блейз, когда отнес ругающуюся и кусающуюся, как пойманная волчица, Тристу в хижину и бросил ее на солому. – А если ты собираешься убить меня, то подумай о Бегущем Волке и о том, как он обращался бы с тобой, если бы меня не было поблизости! Апачи имеют привычку отрезать носы у неверных жен – после побоев, конечно. Тебя это не смущает?

Каждый вздох и каждое слово Тристы звучали как рыдание.

– Ты… ты… обещал! Ненавижу…

– Можешь меня ненавидеть сколько хочешь, но перед тем как вернуть тебя туда или к тому, к кому ты так рвешься, я пересплю с тобой еще по крайней мере один раз! Потому что сейчас ты моя и только моя! Как в старое доброе время, не правда ли?

На Тристе было только украшенное бахромой кожаное платье из шкуры быка – подарок Пакиты. «Сейчас я слишком доступна для него», – с отчаянием подумала Триста. Блейз сначала забавлялся с ней, издевательски спрашивая, нравится ли ей то или это, а потом развернул Тристу к себе спиной и вошел в нее. Несмотря на сопротивление, вскоре она почувствовала, что готова закричать. Триста кусала себе руку, чтобы сдержать те противоречивые чувства, которые он заставлял ее испытывать – несмотря ни на что! А потом… потом сдерживаться было уже невозможно и Тристе пришлось… закричать, в то время как ее тело одна за другой сотрясали судороги.

Но только ли ее тело содрогалось от тех ощущений, которые волнами накатывали на нее? И показалось ли ей, что Блейз тихо прошептал:

– Будь ты проклята, проклята, чертова колдунья, и будь проклята моя слабость к тебе!

Его слабость? Это она проявляет слабость к нему, проявляет в самые неподходящие моменты!

– Это тебе на память от меня! – сказал Блейз, и это походило на рычание. Перевернув все еще трепещущее тело Тристы на спину, он начал возбуждать ее легкими, расчетливыми прикосновениями пальцев. Эти дьявольские прикосновения пальцев художника все больше и больше дразнили Тристу, внутреннее напряжение в ней росло и становилось почти невыносимым. Блейз хотел превратить ее (к тому времени уже освобожденную от последних остатков одежды) в живую палитру, раскрашивая кисточками из соболиного меха, просто пальцами и даже губами. Триста молила о пощаде и не находила ее. Судороги волнами вновь и вновь пробегали по ее телу.

Встав на колени, Блейз красной головной повязкой, которую надевал на охоту, связал Тристе руки и принялся вновь забавляться. Она плакала, с рыданиями умоляла его Христа ради закончить, но Блейз оставался непреклонен.

– К твоим соскам подходит голубовато-фиолетовый цвет. Вот – тебе нравится? Как они напряглись, прямо трепещут! А пупок, конечно, раскрасим золотом с красной точкой в самом центре. Это будет похоже на фальшивый рубин, который вставляют себе восточные танцовщицы, если у них нет достаточно богатого поклонника, чтобы подарить настоящий. Перестань на минутку дергаться, душенька, я еще не закончил. Вот! Думаю, здесь надо добавить киновари – а ты как считаешь? Я окуну свою лучшую кисточку в этот цвет, он тут подходит больше всего.