— Так что же вас напугало? — интимно повторил я.

Он посмотрел на меня ошалевшими глазами, поманил пальцем и сказал на ухо:

— Уже давно, как я думаю только о загробной жизни… Мучаюсь: что там, вечность или ничто… Видения бывают… И знаете, к чему я пришел, — он дыхнул в меня и опять оглянулся. Его лицо вдруг стало выглядеть не женственно-изломанным, а чудовищно-лохматым, насупленным, как у старца, — что одинаково кошмарна и вечность, и ничто. Мы заперты в клетку.

— Почему? — завопил я.

— Что ничто кошмарно — это понятно. Но знаете ли вы, — продолжал он, — что такое вечность, настоящая, непридуманная?! От этого с ума можно сойти. А реальность, та, высшая реальность?! Пусть переходы, трансвоплощения, иные состояния — но главное, это путь в абсолютную тьму… И страдания… Страдания… Чудовищные страдания… И всегда можно погибнуть навек, выйти из игры… Зачем, зачем?!! …Не христианство, не манихейство… Не сатанизм убогий — потому что он всего лишь протест против света, реакции, донкихотства… Но света-то нет! Нет света!! Вот в чем дело! …Одна тьма, одна абсолютная тьма… Тьма!!!

— Да как вы смеете! — чуть не закричал я и хотел было плеснуть в него водкой.

— Тсс! — вдруг хихикнул он и опять оглянулся, но уже на потолок. — Знаете, что мне открылось: что Бога нет, а мир создан Крысой, огромной такой, трансцендентной, омерзительной и припадочной, мстительной, галлюцинацией, бредом, тяжелым, кошмарным характером.

— Не может быть, — испугался я.

— Почему же не может быть? — усмехнулся он. — У меня откровение было… А потом, разве вы сами не видите, естественным разумом, что мир — чудовищная экспериментальная мастерская для крысы, для зла… Ведь смотрите в корень: для чего мир создан: для добра или зла? — Он вдруг сладострастно подскочил на стуле, пролил уксус, глазенки его загорелись, и, весь дрожа от смешков и нетерпения, он потянул меня за галстук. — Обратите внимание, — он прямо сгорал от радости, — на одну тончайшую, убедительнейшую деталь-с. Добра и жизни в мире отпущено как раз ровно столечко, сколько необходимо для зла и смерти… Матерьялец, матерьялец ведь нужен для зла, для садизма — вот что такое жизнь! — (он так стал хихикать, что чуть не упал лицом в блюдо) — Ну, подумайте сами: стопроцентная смерть и стопроцентное зло — бессмыслица, потому что тогда некому было бы умирать и некого мучить. А наоборот, пропорция добра и зла в нашем мире как раз в самую тютельку, — он опять взвизгнул, — подходит для самого наихудшего, патологического мучительства, для Крысы… Добра и жизни — как раз столечко, сколько ее крысиной душонке нужно, чтобы истязать. …Этот мир — самый оптимальный для зла и Крысы…

Он тяжело дышал, губы его дрожали, по лицу лил пот. Мне стало жутко…

— Тысячелетия, — с воем опять начал он, — люди считали, что мир создал Бог, добрый и всемогущий, и сочиняли замысловатые, отчаянные объяснения торжества зла на земле, и никому не приходило в голову, что мир создан не Богом, а Крысой, злобной и параноидной, создан для того, чтобы было ей что мучить… По ночам я смотрю на чистое звездное небо и в хаосе галактик вижу ее огромную патологическую проекцию… Крыса… Тонкие, безумные, как звездная пыль, омерзительные очертания… Ее тень всегда с нами: в трепете травы, в шуме ветра, в корчах гибели, в нашей душе… Вы думаете, будет конец мира? Ерунда! Тогда нечего будет истязать… Ей, может быть, уже самой все это противно, она блюет сгустками крысиной злобы, но не может кончить истязание — как не может кончить измученно-обезумевший развратник… Вы заметили, как легко и нелепо человеком овладевает надежда, и именно в самых безнадежно-ясных ситуациях? Это Крыса впустила в человеческую душу такое глупенькое, никогда не оправдывающееся чувство, чтобы каждый человек погибал не сразу, а медленно, по кусочкам, надеясь, чтоб был материал-с, экономия… Посмотрите на этого типа — вон на эту рожу, — он пришел сюда мрачный, как труп, а сейчас выпил немножечко — и уже веселый.