Только одна девочка, хорошо знавшая его, говорила, что он — ужас и только извне таким кажется.

Итак,

Записки человека с лошадиным бегом

Вчера все утро просидел в уборной и задумывался… Господи, куда идтить… В полдня сорвался и побежал… На улице сыро, слякотно и точно мозги с неба падают. Я людей не люблю: кругом одни хари — женские, людские, нет чтобы хоть один со свиным рылом был… У-у… Так и хочется по морде треснуть… Старушонку все-таки я плечом толканул: шлепнулась, но завизжать побоялась: больно я грозен на вид, хоть и трусоват… Извинившись перед следующим гражданином, пошел дальше… Когда я хожу, то очень сурово шевелю ногами и руками… Потому что, если не будет этого шевеления, совсем противно, как бы незачем жить… Кругом люди и люди… А тут все-таки свое шевеление.

Люблю я также на людей смотреть, особенно на верхушки… С часок могу так простоять: народец на меня, бывало, натыкается.

Но сейчас деревья не попались, одни троллейбусы… Увидев первый же темный переулок, я всего избежал… Завернул в него… За луком народу видимо-невидимо… Но в очередях я людей люблю: больно они на монахов похожи и рассуждают… Один мужичонка хотел меня побить, думал — шпик… А мне что: шпик не шпик, король не король… От лавки до угла я совсем пустой был: шевеление прекратилось, и не знал я, чего делать… В таком случае я всегда подпрыгиваю… Тогда мозги растрясет, и пустоты — нет… С того угла я стал подпрыгивать. Пионеры на меня коситься стали… И откуда около пивных столько пионеров?

…Пустота прошла, мне к Богу полететь захотелось. Я Бога люблю, только редко его замечаю…

Инда около одного двора много грузовиков скопилось… Мужики кряхтят, водой плещутся… Я дурак дураком, а подсобил… Я иной раз люблю подсоблять, на душе так светло-светло становится, и в морду бить никому не хочется… Ушел… Больно тяжелы мои ноги стали, точно кровью наполнились… Удивительное дело: ноги — тяжелые, а дома — легкие… Вон он стоит — громадина в 10 этажей, — а мне-то что, мне — ноги тяжелы, а ты есть не есть — все равно легкай… Я иной раз плясать люблю. Но перед людьми — никогда. Перед домом или грузовиком. И обязательно с гармоникой… Это мне часто выпивку заменяет… Только в милицию можно попасть, и затылок бывает теплай от крику…

Я пошел дальше. Прошел рынок, молочную, сквер, двух баб. Потом — в пивную. Денег сегодня — на кружку пива… Хорошо, хоть мозга растряслась… Я всегда в пивнушку вхожу, сам не свой делаюсь… Народ здесь, как ангелы, — в душу смотрят… Одежонки у всех распахнуты, отовсюду нутром несет, а главноить — глаза, глаза, глаза… Со всех сторон дырявят… Но это первый момент… А потом — все сами по себе, как оглашенные…

Я пивка взял, кулак соли в него всыпал и стою у окна, прохлаждаюсь… В это время — мне чесаться нравится… Я пивка отопью, сниму носок или рубаху выверну и почешусь вдоволь… Народ ржет, а на самом деле это — не народ, а киноактеры… Кино есть кино… Чесание такое мне по душе — я себя в это время личностью чувствую, молодым дубком, Бонапарте… Хорошо, как на пляже… Выпил, в башку мысль глянула… К Моськину идти… Вот как бывает, давеча в уборной сидел — мучился, не знал, куда идти, а теперь все знаю…

Моськин рядом живет… Парень он аккуратливый, без оглядки, только сам на себя смотрит.