– Я лично знаком с Джимом Джонсоном, – начал он, – и, на мой взгляд, нашему штату, да что там штату, всей стране повезло, что на политической арене появился такой человек. Вы не понимаете, о чем говорите.

Лаура судорожно вздохнула.

– Том, что на тебя нашло? – Она оглядела сидевших за столом. – Это на него не похоже. Он никогда не был таким грубым. Я просто поражена, не знаю, что и сказать.

– А я совсем не удивлена, миссис Райс. – Все головы повернулись к Холли, которая в упор смотрела на Тома. – Я же говорила тебе, что кое-что про тебя знаю. Ты ходишь с девушкой, которая звонит людям по телефону и говорит всякие гадости, многим студентам в общежитии сует под двери записки, в которых поливает их грязью.

– Это ложь, – сказал Том.

– Нет. Брат моей подруги рассказывал, что у вас там есть целая группа таких, как ты. Поганые фанатики. Вы ненавидите всех, кроме самих себя.

«Да, нам не следовало приезжать», – в отчаянии подумала Лаура. У нее закружилась голова. Это было ужасно. Эта девушка, сестра Тома, с решительным ртом и живыми глазами, наверное, читала ту скверную газетенку, в которой он сотрудничал. Она залилась краской стыда.

– Холли, прекрати, – одернула Маргарет дочь, – это возмутительно.

– Да, мам, возмутительно. – Лицо девушки вспыхнуло, глаза от волнения расширились, но голос оставался спокойным. – Том антисемит. И нам лучше сказать об этом прямо. Разве не так? – требовательно обратилась она к Тому.

– Не без причины, наверное, – попробовал защититься он. – Как говорят, дыма без огня не бывает.

– Я так понимаю, ты оправдываешь Гитлера?

Все прекратили есть и, положив вилки на тарелки, в потрясенном молчании уставились на Тома.

– Начать с того, что Гитлер не совершал большей части преступлений, в которых его обвиняют. Все это измышления, пропагандистские штучки.

– Да, большей частью, – голос Холли был холоден как лед. – Ну, а как насчет «меньшей части»? Допустим, ты прав, и он совершил лишь малую толику из того, что ему приписывают. Что тогда?

– Это было движение за социальные реформы в Германии, кто-то при этом неизбежно должен был пострадать.

– Странно только, что пострадали по большей части евреи, – презрительно заметил кузен Мелвин. – Гитлер, Сталин, все это мы уже проходили. Ничто не меняется. И сейчас все обстоит точно так же, как в то время, когда твоему отцу, Артур, пришлось сменить фамилию Крефельд на Кроуфильд. Быть невидимкой. Дрожать от страха. Правильно?

Он широко развел руками, задев при этом локтем Тома. Тот сжался от этого прикосновения, подумав: «Крефельд, о мой Бог, Крефельд». Внутри у него все вибрировало от стыда; ему было стыдно перед самим собой. Он еще на дюйм отодвинулся от Мелвина. «Я не Крефельд и не Кроуфильд, черт возьми. Вы, идиоты, я Томас Пайге Райс».

– Хватит, Мелвин, – нахмурившись, вмешался Артур. – Тебе хорошо известно, почему наша фамилия была англизирована. В конце девятнадцатого века мой дед был бродячим торговцем. Его основной клиентурой были жены фермеров. Разве они смогли бы произнести Крефельд, скажи на милость?

– Да их интересовали иголки и булавки, а не фамилия торговца. А торговец, какую бы фамилию он ни взял, был для них презренным евреем, так же как мы сейчас для Джима Джонсона и этого его молодого восторженного поклонника, – огрызнулся Мелвин.