Артур говорил что-то. Он снял очки. Без очков его глаза сразу привлекли к себе внимание. Это были глаза честного человека. Сейчас, когда он доказывал что-то Маккензи, взгляд их стал жестким и лицо приняло непреклонное выражение. Артур мог быть опасным противником. В нем не было слабости. С какой стати он решил, что Артур слабак? Только потому, что по сравнению с папой Артур казался маленьким? Наполеон тоже был маленьким. Том снова пришел в ужас, потому что и в Артуре он внезапно разглядел личность.

Как и в первый раз, он почувствовал себя в ловушке. Ему показалось, что он зажат в тиски, которые сжимаются все плотнее. Если бы он мог встать и убежать из этой комнаты, если бы он не находился за сотню миль от родного дома, не имея в кармане практически ни цента, он бы не медлил ни секунды.

– Может, выйдем во двор? – предложила Маргарет. – Там ветерок. Осень не за горами.

Осень. Снова в колледж. К Робби.

Они расположились на веранде, где в прошлый раз Том сидел с Холли. Опустили тент в белую и зеленую полоску, и собака, спавшая на солнце, пришла и улеглась под тентом.

– Стар, – сказал Артур. – Ты знал, что Холли взяла его из приюта для бездомных животных? Она там помогает с младших классов.

Артур обращался к Маккензи, но Том понял, что на самом деле фраза была адресована ему. Маккензи наверняка давным-давно знал историю про Стара.

– Его владелец умер, и никто из родственников не захотел его взять. Так он и попал в приют.

Собака, услышав свою кличку, встала и потянулась. Затем подошла к Тому и ткнулась носом ему в колено, вынуждая его как-то отреагировать. Ни слова не говоря, он принялся гладить шелковистую голову.

– Ты вроде говорил, что у тебя есть собака, – продолжал Артур.

– Я говорил, что у моего брата есть. – Мой брат.

– Собачий запах его, наверное, и привлек.

Том продолжал гладить Стара по голове. Он не позволит им втянуть себя в разговор. Он приехал к ним, приехал во второй раз. Разве этого недостаточно? Нет, они жаждали его крови. И он не стал поднимать головы.

Никто не произносил ни слова. Голуби ворковали у кормушки, нарушая тишину. Он вспомнил избитое выражение «звенящая тишина». Но она действительно звенела. Он знал, что все ждут, когда он что-нибудь скажет. Маккензи мог бы выручить его, прервать это томительное молчание любой, пусть ничего не значащей фразой. Том обозлился на Маккензи.

Заговорил Артур.

– Том, ты не произнес ни слова. Так не может продолжаться. Это неестественно. Наверняка у тебя есть что нам сказать. Так скажи, что бы это ни было.

Неужели им мало того, что он наговорил в прошлый раз? Он же достаточно ясно изложил свою позицию. Что еще они хотят услышать?

– Артур, это слишком тяжело, – возразила Маргарет. – Давай не будем торопить события. Том заговорит, когда будет готов к этому.

– Нет. Давайте будем откровенны друг с другом, – настаивал Артур. – Это единственный способ. Мы вот тут обсуждали предвыборную кампанию Ральфа. Ты говорил, что ты за Джонсона. Не объяснишь ли нам свою позицию поподробнее?

Артур определенно напрашивался на неприятности. Что ж, он их получит. Сосуд, куда Том запрятал свои сомнения, ярость, жалость к себе и страх, лопнул.

– Ну что ж, я скажу, что я думаю. Вам это не понравится, но коль скоро вы сами спросили… Я считаю Джима Джонсона самым честным после своего отца человеком. И многие люди, которые не поддерживают Джонсона в открытую, потому что в определенных кругах не принято говорить, что говорит Джонсон, в глубине души знают, что он прав.

– Прав в том, что он фашист? – спросила Холли.

– Это не так.