Гримберт кашлянул, ощутив неприятную сухость в горле. Точно наглотался горячей радиоактивной пыли, которой были обильно покрыты все старые тракты Туринской марки.

«Но я… Почему ты не…»

«Почему я сам не возглавлю кампанию? Мы с его величеством слишком завязли на юге, Гримберт. Ты ведь слышал про Серую Курицу, да? Это должна была быть небольшая кампания по замирению дерзких гуанчи на Большой Юнонии, но очень уж много сил оказалось в нее втянуто, и, пожалуй, уже бесполезно далее делать вид, будто эта безобразная свара, которая пожирает без счета боевые корабли и рыцарей, еще имеет шанс окончиться для нас чем-то, кроме позорного поражения. Византия давно уже решила втянуть Юнонию в свою орбиту и исподволь плела свои обычные интриги, а Венеция, по своему обыкновению, вознамерилась на этом подзаработать, но никто не учел вмешательство берберийских пиратов, в чьих владениях находится остров, и… А, к черту. Император заплатит за эту авантюру своей репутацией, аахенская казна – двумя миллионами флоринов, а я – многими бессонными ночами и парой дополнительных инсультов… Участь покарать Лотара выпала тебе, Гримберт. Тебе и твоим рыцарям. И лучше бы тебе поторопиться. Святой Престол, узнав о том, что маркграф впал в ересь, уже роет копытом землю и грозится объявить против него Крестовый поход. Или ты хочешь, чтобы плодородные земли юга распахали не плугом, а многотонными ногами лазариты, тевтонцы, стефанийцы и госпитальеры?»

«Упаси Господь от нашествия святош! Эти погубят больше, чем проклятые лангобарды, только при этом еще будут трезвонить в колокола и завывать, как бездомные псы. Благодарю покорно».

Алафрид мягко улыбнулся.

«Император тоже так считает. Не стоит давать Святому Престолу лишний повод укрепить свое присутствие в восточных землях, да еще и подмять под себя залежи ископаемых в Салуццо. Поэтому мы обойдемся без вмешательства Церкви. Помни – Manus manum lavat! Если одна рука выпачкана, долг другой – ее отмыть».

Гримберт позволил себе усмешку, которую в иные времена Алафрид мог бы счесть дерзкой.

«Или отрезать. Если такова воля императора, дядюшка Алафрид, я не стану ей перечить».

Господин императорский сенешаль кивнул.

«Разумеется, не станешь. Ты всегда был сорванцом, но в глубине души оставался умным мальчиком. Ты соберешь верных рыцарей и ударишь по Салуццо. Но это только первая часть императорского эдикта. Вторая – ты заставишь Лотара и всех, кто принял его ересь, пожалеть о содеянном».

Гримберт покачал головой.

«Я не судья. Разве не ты должен нести справедливость императора как сенешаль его величества?..»

«Я не сказал судить. Я сказал – пожалеть о содеянном, не так ли? Император уже определил вину Лотара и его сообщников. Сделай так, чтобы в благословенной марке Салуццо еще по меньшей мере сто лет не подумывали ни о ереси, ни об использовании запретных трансплантологических технологий».

«Но…»

«Император всецело полагается на твою фантазию, Гримберт. Пусть хоть единожды она послужит империи, а не тебе самому. Не убивай Лотара. Это воля его величества. Но сделай так, чтобы весь остаток своей долгой жизни он вспоминал о том, что совершил, и раскаивался в этом. Как думаешь, справишься с этим? Или его величеству придется найти более смышленого исполнителя?»

Гримберт знал, что Алафрид не даст ему много времени на раздумья. Полминуты, может, минуту. Но он не сомневался в том, что Алафрид знал его ответ еще до того, как вошел в залу. Человек, не наделенный дьявольской проницательностью, никогда бы не стал сенешалем его величества.