– Здешние рыцари никогда не славились меткостью, – рассказывая, Берхард не увлекался, как это бывало в трактире, напротив, делался все более холодным и отстраненным, будто пересказывал не историю, которая была с ним, а чей-то заученный на память рассказ, – Лотар-то не сильно их муштровал. Но здесь им меткость и не требовалась. Не с таким количеством пушек.

– Разбойники в доспехах, – пробормотал Гримберт. – Много ли чести смять беззащитную пехоту на перевале?

Кажется, Берхард его не услышал. Он продолжал бессмысленно смотреть вверх, будто надеялся там, в грязном небе, найти какое-нибудь созвездие – Седьмого Апостола, Корону или Южный Крест…

– Снаряды ударили вразнобой. Рыцари маркграфа Лотара не привыкли утруждать себя боевой подготовкой, тем паче выверять траекторию орудия или координировать действия в бою. Они даже не владели навыками слаженного огня или корректировки, палили, как пьяные охотники по косуле. Но их огневой мощи было достаточно, чтобы разнести в пыль не только двести душ, что преграждали им дорогу, но и гору под ними.

– В Салуццо никогда не было толковых рыцарей, – согласился Гримберт. – Где уж постигать тактическую науку в перерывах между кутежами и оргиями? Я припоминаю лишь парочку толковых баронов, да и те…

Берхард взглянул на него с непонятным выражением, и Гримберт счел за лучшее замолчать. Кажется, сейчас его участие в разговоре не требовалось.

– Наша артиллерия просуществовала еще минуту или две. Легкие полевые серпантины на открытых позициях – легкая цель, с которой справится даже вчерашний оруженосец. Рыцари вышибали их одну за другой, сметая со своего пути, превращая в облака грязного порохового дыма, в мелкое дымящееся крошево, сыплющееся нам, еще живым, под ноги. Иногда разорвавшийся снаряд прыскал шрапнелью, вышибая из стали и из камня желтые искры – и обслуга окровавленной ветошью оседала вокруг, так и не выпустив из рук снарядных ящиков. Наши пушечки бились отчаянно. Они не в силах были сдержать закованные в броню рыцарские порядки, их снаряды оставляли разве что вмятины в толстой броне, но ни один человек не попытался уйти с позиций. Ни один. Тащили окровавленными и обожженными руками снаряды к разбитым орудиям, глотали кровь вперемешку со сгоревшим порохом, отодвигали в сторону мертвых товарищей, уже выполнивших свой долг, – и стреляли, стреляли, стреляли…

– Вы, иберийцы, жесткие ребята, как я погляжу…

Берхард не улыбнулся, лишь едва заметно кивнул.

– Это все от упрямства. Мы, иберийцы, упрямы, как ослы, всем известно. Говорят, когда первый ибериец умер и оказался на небесах, он отказался войти во врата только потому, что Святой Петр не пускал его в ангельские чертоги в пыльных дорожных сапогах. Так и остался бродить по облакам между небом и землей… Но упрямство, знаешь ли, не спасает от огня и осколков, а того и другого нам в тот день довелось отведать изрядно. Рыцари Лотара подошли на четыре арпана и ударили по нашим порядкам прямой наводкой из своих бомбард. От нас только щепки и полетели. Паршивое это дело – бомбарды, мессир, хуже мавританских пушек. Людей косит, как снопы, только кольчужные клочья по сторонам летят да осколки брони по земле катятся. Кажется, так я и лишился уха.