Гримберт мысленно усмехнулся. Несмотря на то, что с Берхардом он был знаком лишь несколько дней, он без труда расшифровывал смысл сказанного, переводя его с языка альбийских гончих на родной франкский, как прежде встроенный дешифратор «Золотого Тура» переводил поток невидимых колебаний из радиоэфира в понятную, облеченную словами, речь.

Без сомнения, если этот жадный ублюдок, мнящий себя великим знатоком гор, и навестил лагерь рудокопов на Сучьем Кряжу, то не для того, чтобы полюбопытствовать или пожелать им удачи, а чтоб проверить, нельзя ли, часом, что-то оттуда умыкнуть…

– Что ж, глянул?

– Глянул, мессир, глянул… Да так, что домой бегом бежал, забыв дыхание беречь, потом две недели перхал, чуть легкими не блевал… Сперва показалось мне, будто никого на Сучьем Кряжу и нет. «Наверно, не нашли ни черта рудокопы, – подумал я, – свернули лагерь и махнули рукой на все богатства. Ну, как в Катехизисе говорится, каждому – свое… Пройдусь-ка на месте лагеря, мож, железяку какую блестящую найду или там подметки нестоптанные… Иду и вижу, значит, что ровно никуда лагерь ихний не съехал, тут он весь, только в таком виде, будто его пушечным огнем разметало. Шатры походные в клочья порваны и разметаны, телеги грузовые разобраны подчистую, а где и просто порублены, будто топорами. Даже сверла их нашел. Оплавленные, почерневшие, изъеденные, ну будто огонь жидкий ими бурили. А после нашел и самих рудокопов. Стояли в низинке, две дюжины тел…

– Хочешь сказать, лежали?

Берхард фыркнул:

– Что хочу, то и говорю. Ты дальше слушай. Выглядели они так паскудно, как люди обычно не выглядят даже после жестокой пехотной сечи. Изорванные, истерзанные, переломанные… Ах черт, вспоминать тошно. Веришь ли, мессир, всякое паскудство в жизни видеть доводилось. Как картечными зарядами по пехотному строю палят, отчего люди рвутся и трескаются, точно тряпье, что собаки терзают. Как из огнеметов крепостные башни заливают, а внутри такой ад делается, что даже кости в золу превращаются. Но такое… Такое я не видывал даже во времена службы. Кто бы ни свел счеты с этими рудокопами, намерения он имел не христианские, вот что.

Гримберт стиснул зубы. Так, что те хрустнули, точно ледышки.

Только идиоты, норовящие ставить свечи во славу несуществующим святым, полагают, будто мир полон загадок и тайн. Человек, обладающий трезвым умом, знает: почти всякая тайна, кажущаяся загадочной и даже жуткой, открывается оскорбительно легко. Надо лишь перенести на бумагу в виде векторов все силы, к которым эта тайна имеет отношение, превратить в стрелки, упирающиеся друг в друга, в понятные глазу и разуму блок-схемы…

Он мог бы поставить на кон триста флоринов, что расправу учинили другие любители легкой поживы, у которых терпения оказалось поменьше, чем у Берхарда. А любви к ближнему и подавно. Неудивительно, отправляясь в Альбы, принято брать с собой лишь самое необходимое, кто станет тянуть с собой такой балласт?..

– Разбойники, – предположил он, прикрывая онемевшие от холода губы ладонью. – Или лангобарды.

– Лангобарды в жизни так глубоко в Альбы не забирались. Боятся они гор, нехристи. Видно, по вере их проклятой арианской выходит, что лучше бы сюда не ходить. Может, они и трижды еретики, только вот насчет этого понимают правильно… Видать, не такие и дурные у них божки… Но не это самое страшное, мессир. После Железной Ярмарки я на всяких калек насмотрелся, знаешь ли. Иной раз такое по мостовой ползет, что на улицу выходить не хочется.