– Что?

– Кто-то потратил до черта времени, сооружая из них фигуры.

– Какие фигуры?

– Паскудные, мессир. Весьма паскудные. Меня от одного взгляда проняло до самых кишочек. Кто-то поднимал выпотрошенных переломанных мертвецов и расставлял по всей низинке в хитрых позах. А это непростая работа. Мертвое тело здесь, в Альбах, быстро деревенеет, через час даже пальца не согнуть. Но тот, кто учинил это над ними, имел много времени и много сил, вот что я скажу. И еще много паскудной фантазии. Вмерзлись так, что копьем не оторвать. Некоторые держат друг друга за руки, другие будто бы играют или пляшут, а то и…

Берхард негромко выругался на незнакомом Гримберту языке, должно быть, иберийском.

– Что?

– Сношаются, – буркнул проводник. – Во всяких-разных позах, которые среди честных христиан неведомы.

– Дьявол… – пробормотал Гримберт. – Это в самом деле отвратительно. Можно вымещать злобу на своем враге, но насмехаться над его мертвым телом – это уже ни в какие…

Берхард на миг сдержал его рукой, и без лишнего почтения. Судя по всему, проверял посохом какой-то узкий проход на их пути.

– Да, – сухо сказал он. – Ни в какие. Но меня поразило то, с какой любовью и каким старанием эти несчастные мертвецы были выстроены. Они были отмыты от крови, причесаны, брови подведены углем, а губы – алым сургучом. Те из них, кто лишился в страшном бою глаз, обзавелись новыми – из полированных камешков, что встречаются в низинках. Я хожу тут не один год, ты знаешь. Так вот, только на то, чтоб отполировать эти чертовы камешки, потребовалась бы прорва времени. Чертовски большая прорва времени.

Гримберт ощутил желание тоже сплюнуть в снег. Но сдержался – лишь только потому, что не хотел походить на этого скудоумного болвана, которого судьба определила ему в спутники. Можно легко потерять многие вещи, которые привычны тебе с детства. Титул, положение, даже глаза – но только не манеры.

– Вот что напугало меня на самом деле, – Берхард, кажется, и не заметил долгой паузы. – Не то, что случилось с рудокопами. Говорю же, на войне бывало и не такое. Нет, по-настоящему жутко мне стало, когда я попытался вообразить ту силу, которая похозяйничала на Сучьем Кряже. Способную уничтожать живых с нечеловеческой животной ненавистью и вместе с тем воздавать такие почести покойникам.

– И ты не сбежал?

В этот раз Берхард расщедрился на свой обычный презрительный смешок.

– Хотел было, да панталоны потяжелели. А если всерьез… Дал было деру, да услышал звук, что с дальней стороны лагеря шел. Сперва подумал, будто демон рычит. Жуткий такой звук, царапающий… Потом понял – камнедробилка.

– Что?

– Камнедробилка, – неохотно пояснил Берхард. – Здоровая такая цистерна, что на краю лагеря стояла. Она крутится внутри, руду и камень дробит, там у нее вот такие зубищи и…

Гримберт не имел никакого желания узнавать об устройстве рудодробительной машины. Как и об окончании этой паскудной истории. Но все же не сдержался:

– И что?

– Машина работала, – Берхард нарочно сбавил шаг, чтоб оставаться плечом к плечу с Гримбертом. – Вот только гружена она была не гранитом и не «чертовой ртутью». Там был человек. Ну как человек… То, что остается от человека, если запихнуть его в огромную вращающуюся бочку, полную огромных зубов. Сказать по правде, паршиво он выглядел, когда я его нашел. Я так думаю, в его теле ни одной целой косточки не осталось, а те, что были, все перелопались и вылезли наружу, даже не разобрать, где какая.