Внутри стоял тяжелый запах затхлости, который обыкновенно бывает у всех помещений, где человек появляется лишь изредка и по мере необходимости, но Гримберт мгновенно забыл про него, потому что ощутил другой запах, наслаивающийся на первый, и такой мощи, что, пошатнувшись, чуть не растянулся на полу.

Запах мяса. Густой и горячий, он был столь сочным и упоительным, что хотелось рвать сам воздух зубами. Гримберт почувствовал, что сейчас лишится чувств.

Мясо… Сейчас он отдал бы свой лучший виноградник за пару фунтов мяса, и пусть даже оно будет жестким, как лошадиная подкова, непропеченным и пересоленным. Гримберту пришлось закатить самому себе звенящую мысленную пощечину, чтоб восстановить трезвость мысли. Не своего виноградника, напомнил он себе, а виноградника его сиятельства Гунтериха, маркграфа Туринского.

От сочетания теплоты и запаха съестного в теле словно разом лопнули все треснувшие за дни пути кости и растеклись обмороженные мышцы. Он едва не осел кулем на пол, но крепкая рука, в которой он узнал знакомую хватку Берхарда, пригвоздила его к стене.

– Благословение всем тем, кто не отказывает уставшим путникам. Звать меня Эберульф, а это мой племянник, Ансерик.

Голос Берхарда не мог похвастаться богатым спектром, но сейчас, как показалось Гримберту, он незаметно переменился, сделавшись более тихим, чем обычно, суетливым и едва ли не жалобным. Мало того, наполнился каким-то чудным говором, которого Гримберту не доводилось слышать даже в Салуццо.

– Что же это вы с племянником по Альбам в такую пору гуляете? Повезло, что нас встретили, а если б лихих людей?

– Нужда выгнала, – Берхард издал по-старчески сухой смешок. – Собрались вот в Сан-Ремо. Тут недалече, через Изуверский Перевал, да направо по тропке… Только погодой Всевышний не благословил.

– Зачем это вам в Сан-Ремо?

– В тамошней церкви, говорят, ключица Святого Гервея хранится. Племянник у меня, видите ли, слепенький, ну вот и решили, значит, паломничество вроде как совершить, поклониться, значит, мощам чудотворным…

«Выкинут наружу, – подумал Гримберт, чувствуя, как запах мяса заставляет печенку и желудок съеживаться на своем месте. – Берхард прав, Альбы – край бесконечно чужой и опасный, люди здесь ведут себя как хищники, привечать путников, пусть даже не опасных, никто не станет. Не говоря уже о том, чтоб делиться с ними теплом и едой.

– У меня брат тоже слепой, – вдруг произнес один из самозваных хозяев Палаццо. – Тоже Святому Гервею свечки ставили, да толку… Новые-то глаза не вырастут, верно?

– Это смотря от чего ослеп, – с важностью заметил Берхард. – Святые отцы говорят…

– От любопытства ослеп, – отрезал тот. – Увидал супругу нашего графа, когда та в трицикле ехать изволила. Ну и занавесочку, значит, не до конца закрыла. А брат мой, дурень, вместо того чтоб отвернуться или хоть глаза прикрыть, стал пялиться на нее. Ну и допялился, понятно. Хорошо еще, граф наш из старой породы был, с уважением к простым людям относился. Велел только каленым железом глаза брату выжечь, а мог бы и на крючья, это запросто… Ну, а племянник твой как ослеп? Уж поди, не оттого, что на иконы дни напролет смотрел?

«Нет, он просто однажды отпустил не очень удачную шутку, – подумал Гримберт. – При человеке, с которым не стоило шутить. И этот человек взял то, что ему причиталось, для этого ему понадобились пара ланцетов, щипцы и несколько часов времени. Не потому, что он был неопытен или неумел. Скорее всего, он просто не хотел спешить».

Мои глаза всегда будут при вас, граф…

– В уплату подати отдал, – скорбно вздохнул Берхард.