Щель была узкой, но глубокой, оттого внутрь не проникали ни обломки камней, дождем барабанившие по снегу, ни гибельное дыхание бури. Зато отлично проникал холод.

– Отдыхай, – буркнул Берхард, устроившийся где-то неподалеку. – У старого ублюдка тяжелый характер, если уж застал, то будет колотить несколько часов кряду. Но это ерунда, здесь ему нас не достать. Вот попадись нам вместо него Три Сестры, там, конечно, дело гиблое было бы. Растерзали бы вмиг, а клочки развеяли на сотни лиг по округе… Те еще стервы.

Гримберт не знал, кто такие Три Сестры. И знать не хотел. Несмотря на то что тело его получило блаженный отдых, он беспокойно ерзал на острых камнях, точно нерастраченные запасы сил искали выход. Мысль о том, что их дорога затянулась на несколько лишних часов, была невыносима.

– Что, камни задницу жгут, мессир? Не крутись, не зли Старика.

Наверно, это было шуткой, но Гримберт не мог найти в себе сил улыбнуться. Сейчас его не смог бы развеселить даже императорский шут, величайший профессионал своего дела, выдававший такие фокусы, что почтенные герцоги и маркизы иной раз едва выползали из императорских покоев на карачках, как малые дети, обессилев от смеха. Один престарелый маршал, говорят, и вовсе отдал Господу душу, когда шут изволил показать, как лжепапа Урсин Восьмой чистит себе к завтраку яйцо – что-то в груди у него от смеха лопнуло.

Гримберт сжался, как мог, обхватив руками колени, точно мышь, которая испуганно затаилась под полом, пытаясь спрятаться от гнева топчущегося наверху хозяина. Если что-то и могло его отвлечь, то не скабрезные шуточки про лжепапу и яйцо. Разве что те жуткие остроты, отдающие мертвечиной, и колючие, как шрапнельные пули, которые щедро отсыпал когда-то Ржавый Паяц, тоже великий мастер по части шуток, да ведь и того давно уже нет в живых…

– Лежи неподвижно, – сердито буркнул Берхард. – Сказано ж, не копошись. Горы нетерпеливых не любят.

Наверно, грозный рокот Старика и его, старого бродягу, вгонял в страх, вот он и рычал по малейшему поводу всякий раз, когда Гримберту приходилось ворочаться в своей тесной щели.

– А ты, значит, терпеливый? – огрызнулся Гримберт.

Его убежище было столь тесным, что даже бронекапсула «Предрассветного Убийцы», его первого доспеха, размерами больше напоминающая свинцовый гроб, по сравнению с ним могла показаться бальной залой. Мало того, острые края камней немилосердно врезались в бока, а сверху то и дело сыпалась каменная пыль, которую приходилось молча глотать.

– Да уж потерпеливее тебя, – хмыкнул Берхард. – Поверь, мессир, уж мне-то ведомо, что такое терпение. С нетерпеливыми у Альб разговор короткий…

– Ну и сколько часов приходилось так ждать?

– Часов?.. Нет, мне приходилось ждать дольше, гораздо дольше.

– Что, целый день?

– Дольше, мессир.

Расспрашивать Берхарда было бесполезно, в этом Гримберт имел возможность убедиться не один раз за время пути. Берхард, как и многие люди его профессии, отнюдь не был болтуном, а если открывал рот, то лишь по насущному поводу. «Прикрыли бы вы воздухоотвод, мессир, а то снегу наметет», – обычно говорил он, если Гримберт донимал его вопросами, а то и вовсе огрызался какой-нибудь грубой шуткой, которая на долгие часы пресекала всякий разговор на корню. «Пожалуй, этот человек может молчать вечно», – решил Гримберт, как и горы, окружающие его большую часть жизни. Он и сам как гора, сплошь гранит и лед, ни дать ни взять, не человек, а частица Альб, отщипнутая от них невесть какой силой и с тех пор бредущая самостоятельно… Пытаться разговорить такого – только язык в кровь стирать.