– Денег не было, – догадался Гримберт.

– Не было, мессир. Недобрые люди обманули его, продали болотную воду под видом зелий. Весь наш поход был впустую. Он не только не принес выгоды, но и забрал весь тот капитал, который у него был. Вместо того, чтоб озолотиться на этом деле, Лантахарий разорился вчистую. Вот оно как бывает.

– А ты…

– Я пожал ему руку, мессир. И сказал: «Я не держу обиды на тебя, Лантахарий. Мы с тобой измерили эти горы во всех направлениях. Приходилось и сочный виноград есть, и последний кусок гнилой говядины на двоих делить. Тебе, верно, и так сейчас несладко, так что будем считать, что мы квиты. Ты не должен Берхарду Однорукому ни одного медного обола за эту прогулку». Веришь ли, он не смог сдержать слез. А ведь про него говорили, что проще из куска камня выдавить молоко, чем из торгаша Лантахария – слезу. Он стиснул мну руку – ту единственную, что уцелела, – и ушел восвояси. В скором времени распродал свое дело в Бра и перебрался куда-то на юг, дальше уж не ведаю.

Гримберт хмыкнул:

– Вот, значит, отчего ты записал его в свидетели. Пожалуй, ты прав. Для такого нужно обладать отменной выдержкой. Чтоб «альбийская гончая» и отказалась от положенной платы…

Берхард засопел, переворачиваясь на другой бок.

– За те восемь лет, что мы не виделись, я тысячу раз пожалел об этом. Благородство может позволить себе граф, что кушает золотой вилкой, а не бродячий пес вроде меня.

Гримберт улыбнулся, не зная, видит ли Берхард его лицо.

– Когда-то я знал человека, который рассуждал так же.

– Да? И как его звали?

– Вольфрам Благочестивый. Не переживай, он давно мертв.

– Вот и я чуть не помер через свое благородство, – пробормотал Берхард. – В ту пору заказчиков было мало, у меня от голода брюхо подводило. Приходилось морозить задницу по три недели в горах, а после выковыривать из нее с гноем картечины. Или скулить от холода, забившись как мы с тобой сейчас, не зная, что будет через минуту, стихнет ли Старик, умиротворенный, или обрушит на тебя свод, превратив в липкую кляксу на камне… Меня могли бы выручить прежние заказчики-контрабандисты, но они уже не спешили заручиться моей помощью. «Берхард Однорукий сдал, – шептались они. – Размяк, как все старики. Простил долг торгашу, а ведь право имел стребовать, хоть бы и требухой заместо золота. Где гарантия, что он так же не смякнет, когда в Альбы поднимется? Не раскиснет посреди бури? Не потеряет голову?..»

Гримберт внутренне согласился. Пусть эти самоуверенные горные бродяги, привычные взирать на Господа с высоты на несколько километров ближе, чем прочие его рабы, во многом их нравы походили на нравы привычных ему по прошлой жизни людей. В окружении себе подобных герцоги и графы могли выглядеть ленивыми павлинами, не способными проглотить даже мухи, но стоило кому-то из них продемонстрировать собственную слабость, пусть и на миг, как все оказывалось кончено, иногда даже в считаные недели.

Старые кредиторы вдруг вспоминали про непогашенные долги, намереваясь взыскать их до последнего обола. Соседи, с которыми издавна плечом к плечу отражали нашествия варваров, припоминали обиды, более древние, чем борода Моисея, бросаясь урвать свой кусок с такой поспешностью, что не успевали даже отряхнуть пыль с доспеха, лишь загрузить боеукладку. Верные вассалы превращались в смертельных врагов, еще более безжалостных, чем венецианские наемные убийцы.

«Вот почему я никогда не мог позволить себе показать слабость, – подумал Гримберт. – Слишком хорошо знал, что последует за этим». Вот почему Туринского Паука презирали, ненавидели, проклинали – но всегда за глаза, убедившись, что рядом нет лишних ушей.