– Значит, на этом все и кончилось? – спросил он вслух, только сейчас заметив, что уже несколько минут в их жалком убежище царит тишина, нарушаемая лишь остервенелым воем Старика.

Берхард вновь завозился на своем месте.

– Не на этом, – без особой охоты отозвался он. – Чуть позже. Восемь лет спустя я был в Арджентере по своей надобности, когда вдруг услышал, будто богатый торгаш снаряжает караван к Монклару. Караван ожидался большой, одних повозок не меньше дюжины, и все понимали, что за ценой он не постоит. Попробуй-ка сопроводи такую кавалькаду, да еще через горы, через финикийские заслоны и егерские разъезды! Клянусь Господом Богом, у меня аж кишки заворчали. Не упускать же такую возможность? Ну и вообрази себе мое изумление, когда меня свели с этим самым торгашом.

– Это был он? Лантахарий?

– Собственной персоной, – подтвердил Берхард. – Но я не сразу узнал его. Это горы по тысяче лет могут не меняться, для нас же, жалких букашек, ползающих по их поверхности, восемь лет – это большой срок. Лицо его я помнил серым и морщинистым, как камень, сейчас же оно походило на кусок горгондзолы из доброго коровьего молока вроде того, что так мастерски делают ломбардцы, даже лоснилось немного на солнце, прям бери да выжимай… Таких лиц не бывает у людей, что изнемогают под гибельным ультрафиолетом высоко в горах.

Гримберт сделал вид, будто пытается укутать тряпьем мерзнущий подбородок. Ни к чему Берхарду видеть усмешку на лице слепого. А улыбка вынырнула сама собой, как только он понял, что происходит. Может, Берхард и мнит себя большим хитрецом, воспитанным Альбами, вот только по большей части он бесхитростен, как баран, и многого не смыслит в жизни.

– Мы столковались, – Берхард лениво сплюнул в сторону. – И в скором времени вновь болтали как старые приятели. Представь себе, он разорился, но не бросился в пропасть вниз головой, как сперва было собирался, а добрался до Ниццы с жалкими остатками своего богатства, и там продолжил дело. Мало того, сумел в короткий срок вернуть потраченное и даже изрядно заработать сверху. Нет, в горы Лантахарий больше не лез, он довольно хлебнул риска в моей компании, как для торгаша, теперь он заколачивал гроши в тепле и уюте. По чести сказать, я так и не понял, чем он занимался, очень уж много в его ремесле было мудреных слов, но часто толковал про какие-то бумаги. Не иначе, в торговцы целлюлозой подался. Хотя дьявол его знает, этого прохвоста… Он еще про спинки постоянно толковал, про хребты какие-то. Не знаешь, что это за спинки, мессир? Рыбьи, что ль? Так в рыбьих спинках и мяса-то нету, какой на них спрос? Уж не с котами ли бродячими торговать?

Гримберт улыбнулся.

– Может, он продавал бумагу торговцам рыбой? – предположил он. – Чтоб те упаковывали свой товар?

Кажется, Берхард нахмурился.

– Неужто в наши дни можно сколотить состояние на том, чтоб продавать бумагу для рыбьих объедков? В жизни не поверил бы, да вот Лантахарий был у меня перед глазами, румяный и мягкий, как сырная голова. И, можешь мне поверить, упакован он был не в дешевую бумагу, а в самый настоящий бархат. Впрочем, об этом мы болтали недолго. Он собирал караван к Монклару, и, можешь мне поверить, это был самый большой караван из всех, что мне доводилось видеть. Дюжина телег, и не дешевых, а самоходных, повышенной проходимости, с шипованными колесами. Грузовой трицикл, сам по себе тянувший квинталов на двести… Мало того, ко всему этому слуги, проводники и охрана – три дюжины человек.