Ему не завести доспех. Тщетно. Серый рыцарь, который долгие годы простоял в Альбах, безучастно наблюдая за заснеженными горами, и сам выглядящий одной из них, был мертвым рыцарем.

Гримберт обмяк в неудобном кресле, не замечая ни острых углов, ни мороза, который с готовностью впился своими мелкими зубами плотоядного падальщика в незащищенную плоть.

Он знал, что не сможет оживить доспех. Знал еще в Бра, едва лишь только услышал во «Вдове Палача» про странную находку одного из горных проводников под Бледным Пальцем. Уже тогда опыт и разум подсказали ему, что должен был понимать даже последний оруженосец Туринского рыцарского знамени, годный лишь на то, чтоб полировать ветошью броню. Шанс оживить этого великана ничтожен, в каких системах исчисления ни смотри и каким запасом оптимизма ни располагай.

Он и сам знал это. С самого начала. Еще до того, как постучал в дверь Берхарда Однорукого. Надо быть безумцем, чтоб устремиться в ледяную пасть Альб в надежде вырвать у судьбы подобный приз. Его вероятность определяется столькими нолями после запятой, что с тем же успехом можно уповать на сошествие Божественного Огня или явление Святого Михаила с пылающим мечом.

«Но я все равно пошел, – подумал Гримберт, бессмысленно водя замерзающими пальцами по мертвой поверхности приборной доски. – Уверив себя в том, что это часть моего нового плана. Хитроумного и неожиданного, из числа тех, которые когда-то заслужили мне славу Туринского Паука.

Вот только никакого плана на самом деле не было, пора признаться в этом хотя бы самому себе. Было отчаянье нищего калеки, который превыше побоев и голода устал терпеть муки беспросветного существования. Была глухая злость, безоглядно толкавшая меня вперед, злость, унять которую я был бессилен. Была надежда, дребезжащая в душе, никчемная и беспомощная сама по себе. А план… Плана не было».

Самоубийственная авантюра – вот чем был его дерзкий поход в сердце Альб. Жалкой выходкой слепого безумца, которой он пытался продлить иллюзию, будто еще способен быть движущей силой в этом мире, сожравшем Гримберта Туринского с безучастностью голодной кобры. Жестом отчаянья, в который он вложил последние запасы сил – лишь бы не сознавать свою беспомощность, влача жалкое существование нищего слепца.

Гримберт вдохнул воздух полной грудью, уже не боясь обжечь легкие морозом. Что ж, не самая плохая кончина для человека в его ситуации. Уж точно лучше, чем сдохнуть где-то под забором в Бра от побоев других калек, отравиться фтором или угодить под грузовой трицикл. Как ни крути, а смерть рыцарская, почти благородная – ему суждено умереть в бронекапсуле рыцарского доспеха. Забавно, что не в Арбории, а лишь тут, но, если подумать…

* * *

– Эй, мессир!.. – кто-то бесцеремонно постучал по стальной ноге рыцаря, отчего по внутренностям доспеха пошел легкий гул. – Уж не сдох ли там? У меня уж яйца к заднице примерзли, ожидаючи…

Чертов прохвост. Гримберт ощутил на обмерзающем лице улыбку. Он совсем забыл про Берхарда. И плевать, если начистоту. Пусть проваливает обратно. Оставит своего сюзерена здесь, медленно засыпать в стальной колыбели. Пусть возвращается в Бра, кляня жадную суку-судьбу, поманившую его было баронской короной, пусть бродит до конца дней тайными тропами по этим проклятым Альбам, коптит небо да мозолит Господу глаза еще какое-то время.

«Пусть расскажет, – подумал Гримберт, ощущая, как на тело, скорчившееся в бронекапсуле, наваливается какая-то странная легкая тяжесть, будто его обложили сотканным из свинцовых нитей облаком. – Пусть расскажет своим собутыльникам во «Вдове Палача», таким же трусливым шакалам, как он сам, что Туринский Паук наконец сдох, изведенный своими врагами, но сдох как рыцарь, как вам, ублюдкам, никогда не светит и…

– Уходи.