Ему показалось, что он произнес это одними губами, но внутри бронекапсулы, должно быть, жило эхо, которое усилило звук в достаточной мере, чтоб его ощутило чуткое ухо проводника.

– Чего?

– Уходи, говорю. Проваливай к черту. Я разрываю договор.

– Как так разрываешь? – даже не видя Берхарда, Гримберт ощутил, как тот напрягся. Черт возьми, уж ему-то не требовался ни аккумулятор, ни вспомогательный двигатель, в груди у бывшего альмогавара всегда горела злая искра, готовая вырваться наружу злой вспышкой пронизывающего до костей излучения. – А корона? А монеты?

– Монеты можешь взять с моего мертвого тела. А корона… Извини, но с короной, кажется, не выйдет. Бери деньги и уходи. Я останусь здесь.

Он слышал дыхание Берхарда, тяжелое и медленное, как у спящего пса. Гримберт не собирался ему мешать. Может, его проводник и не мог соревноваться силой своего рассудка с каким-нибудь мудрецом, однако и дураком, как ему когда-то казалось, он не был. Дураков в Альбах не водится, мессир…

– Хочешь замерзнуть до смерти – я даже слова поперек не скажу. Только толку мне с тебя, дохлого? Мы условились об оплате.

– Не будет никакой короны, Берхард. Доспех мертв.

Минуту или две Берхард нечленораздельно ругался внизу, потом резко взялся за поручни – так, что доспех едва ощутимо дрогнул.

– Сейчас посмотрим, кто тут мертв…

Кокпит был слишком тесен даже для одного Гримберта, но Берхард сумел просунуть в люк голову и заворочался, точно хищник в норе.

– Реактор стоит, – неохотно объяснил ему Гримберт. – Нет энергии. А без энергии этот чурбан бесполезен.

– Может, и заведем как-нибудь, мессир, подумать бы надо.

Гримберт слишком устал, чтобы спорить. Чернь всегда бесконечно самоуверенна, поскольку бесконечно глупа. А там, где кончаются границы разума, начинаются чертоги вседозволенности и косности. Мантикоры… Озанамовы дыры…

– Ты хоть знаешь, что такое атомный реактор?

– Я, может, грамоте не обучен, но кой-чего в жизни смыслю, – огрызнулся Берхард, все еще разглядывающий приборы. – Про реакторы мне аколит один на проповеди рассказывал. Внутри у них Божья сила заложена.

– Сила? Вот как?

– Божья сила зиждется в Троице, – Берхард задумчиво постучал костяшками пальцев по приборной доске и цыкнул зубом. – Бог Отец, Бог Сын и Святой Дух. Это и дураку известно. А реактор – он навроде арианцев, пытается эту божественную силу на части разделить. Ну а она от такого изливается невидимым огнем, да таким, что испепелить все кругом можно. Толковый был аколит, многое понимал…

Днем раньше Гримберт с удовольствием посмеялся бы над столь убогим представлением о ядерной реакции, сложнейшем процессе, трансформирующем материю на молекулярном уровне, но сейчас он слишком устал даже для того, чтоб улыбнуться. Забавно, столько дней остервенело и упрямо, точно раненый олень, двигался вперед и не падал, а тут вдруг все силы закончились одновременно, и даже улыбка уже немалый труд…

«Раненый олень, – подумал он, чувствуя, как дрожат на животе умирающими пауками замерзшие руки. – Когда-то давным-давно в Сальбертранском лесу я подстрелил настоящего оленя, а хитрец Аривальд еще съязвил, будто я…»

Берхард вдруг издал короткий насмешливый рык.

– Может, я, мессир, ни черта и не смыслю в доспехах, не из того я племени, чтобы до вас тягаться, значит. Вот только в Иберии по молодости доводилось мне управлять небольшой самоходной телегой. Божьей силой она, понятно, не питалась, но рухлядь была совершенно вроде этой… Ну-ка, ногу отодвинь.