«Господи милосердный, клянусь, три собора в твою честь и каждый размером с крепость…»

Он расплакался бы от облегчения, если бы сохранил такую возможность. Но теперь у него не было ни глаз, которые способны были плакать, ни тела, которым он мог бы управлять. Скорее всего, паралич, напряжение доспеха через нейрокоммутацию просто выжгло к черту его собственную нервную систему, как огромный скачок напряжения выжигает бортовую электросеть. Берхарду придется тащить его в Бра волоком, точно мешок с тряпьем или…

К десятой секунде Гримберт обнаружил, что может дышать, пусть и обливаясь ледяным потом. К пятнадцатой – что может видеть.

* * *

Боль мгновенно прошла, а может, просто отступила, потому что он враз про нее забыл.

Он видел. Поначалу это было мучительное ощущение – кора его мозга мучительно зудела. Привычная воспринимать изображение через глазные нервы, сейчас она вынуждена была смотреть на мир сенсорами рыцарского доспеха, подключенными через нейро-штифты.

Приступ тошноты накатил с такой силой, что новообретенный мир на миг померк перед глазами, но даже это показалось Гримберту восхитительным ощущением, которое можно смаковать бесконечно, как глоток хорошего вина.

Он еще не видел, он пытался видеть.

Его мозг судорожно работал, обрушивая на зоны восприятия каскад невнятных цветов и искаженных форм, среди которых он, мучаясь головокружением, разбирал дефрагментированные кусочки гор и споротые с цельного полотна обрывки неба.

Это была не ловушка, вдруг понял он. Та пытка, которая едва не выжгла его мозг, не была каверзным капканом, ждущим захватчика. Его чуть не убила несовершенная система нейрокоммутации проклятого древнего доспеха. Лишенная чуткости «Золотого Тура», чуждая всякой тактичности, она едва не раздавила его своим натиском, превратив сложно устроенный человеческий мозг в хлюпающий кисель. Должно быть, рыцари прошлых веков обладали чугунной головой и мозгом ей под стать или же долгое время калибровали систему, подстраивая ее под себя и добиваясь слаженности сигналов…

«Чертова машина. Ржавая консервная банка. Но сейчас я почти люблю тебя, ты, дряхлый кусок металлолома, затерянный на краю земли, дрянная ты развалина, дурацкий варварский истукан с примитивно устроенными потрохами!..»

Он быстро вспоминал, что такое видеть.

Мир норовил состыковаться из разнородных кусков, это было похоже на попытку собрать целостное изображение из разбитых фрагментов витража. Небо и скалы путались между собой, все еще вызывая у Гримберта мучительное головокружение. Варварская, примитивная, крайне несовершенная технология…

А потом грубые швы этого витража беззвучно растаяли, отчего мир стал единым целым – и это было так великолепно, что Гримберт чуть было вновь не разучился дышать.

Альбы. Величественные, страшные и чужие. Огромные мертвые великаны, чью серую броню скрывало белоснежное сюрко, небрежно наброшенное на острые плечи. Исполины, поднимающиеся так высоко, что даже взгляд, кажется, замерзал, пытаясь вскарабкаться вверх по их иссеченным контурам.

Альбы. Он и забыл, что за этим коротким словом скрывается не только обжигающее морозное дыхание гор и хруст снега под ногами. Долгое время они были для него лишь совокупностью звуков и ощущений – жутких звуков и болезненных ощущений. Невидимым и смертельно опасным лабиринтом, по которому он слепо брел. Теперь же он увидел их во всей красе, во всем жутком ледяном великолепии. И обмер, надолго парализованный этим зрелищем.

У него ушло много времени, чтобы понять – мир, который он обрел во второй раз, порядком отличается от того, который он привык видеть на протяжении многих лет, когда рассматривал его своими глазами.