Нет, понял он немногим позже, переводя взгляд с одного ледяного великана на другого. Это не дефект передачи визуального сигнала, так видят мир его новые глаза – глаза железного истукана. Такие же архаичные, как сам доспех, они обладали чудовищным фокусным расстоянием и допотопными приводами фокусировки, отчего мелкие детали, расположенные далее полусотни метров, сливались друг с другом, точно пятна туши, а четкость настраивалась рывками, зачастую делаясь то размытой, то болезненно-резкой.

А еще его новые глаза не различали цветов. Поначалу он не замечал этого – после полугода в глухой темноте не так-то просто было вспомнить, что в мире существуют цвета, но потом вспомнил, что снегу полагается быть белым, а небу – голубым. Увы, его новая палитра состояла лишь из оттенков серого. Девственные снега горных пиков казались серыми, как старые лохмотья, а распахнутое небо превратилось в тягучий оловянный океан, по которому плыли тяжелые, похожие на крейсера, облака цвета маренго. Горы же, окружающие его со всех сторон, состояли из самых причудливых оттенков – антрацитового, сизого, цинкового, пепельного, вороного и торфяного.

Жутко устроенный, непривычный мир, но Гримберт разглядывал его с упоением, как прежде не разглядывал даже драгоценные картины кистей венецианских мастеров в собственной галерее.

– Очнулся, смотрю. Я уж думал, ты помер там ненароком, дрыгался так, будто черти тебя на дыбе растягивали. Ан гляди, живой, только штаны мокрые.

Гримберт вздрогнул, услышав этот голос.

– Ах ты ж дрянь, здоровый какой…

Гримберт машинально скосил взгляд себе под ноги и увидел человека. Он был куда меньше, чем ему представлялось, а может, всему виной были новые габариты его собственного тела и вдвое увеличившийся рост. Теперь он взирал на мир с высоты трех метров, а это серьезно сказывалось на восприятии.

Это был мужчина. Облаченный в короткий меховой полушубок и крепкие, хоть и порядком стоптанные, сапоги, он стоял на благоразумном удалении, настороженно поглядывая в его сторону. Неудивительно. Для него, хрупкого человека, рыцарский доспех и был ожившим валуном, чудовищем, не сознающим свою силу.

«Берхард, – вспомнил Гримберт. – Его зовут Берхард, это мой проводник».

Удивительно, до чего точно он вообразил внешность Берхарда, ни разу не видя его воочию. А может, это память лицемерно подгоняла детали воспоминаний под его новое видение мира.

Худой, но не тощий, скорее жилистый и костлявый, он походил на сушеную рыбу из солдатского рациона из тех, что крепче дубовой доски, но Гримберт сомневался, что тот, кто проглотит эту рыбешку, долго проживет. Он-то знал, сколько прячется у нее под чешуей ядовитых колючек…

Единственная рука Берхарда придерживала ремень висящей за спиной аркебузы, вместо второй на ветру болтался пустой неподвязанный рукав. За неухоженной бородой и глубоким меховым капюшоном несовершенные сенсоры доспеха бессильны были разобрать черты, зато хорошо различали глаза проводника – насмешливые и серьезные одновременно.

– Лучше бы тебе держаться подальше от городов, мессир. По крайней мере на первых порах. Не то, того и гляди, примут за сбежавшую из трактира бочку из-под вина.

* * *

Гримберт сдержал крутившиеся на языке злые слова. Его новое тело, громоздкое, из серой стали, и в самом деле напоминало огромную Гейдельбергскую бочку, поставленную стоймя и представляющую из себя такую же грозную силу.