Идея была хороша, одно время Орден Камиллианцев даже обсуждал возможность сделать ее общеупотребительной для всех рыцарей-монахов, однако после вынужден был отвергнуть, хоть и с сожалением. Причиной тому был случай. Дружина монахов-рыцарей, в которую входил и незадачливый усмиритель плоти, получила приказ двигаться на предельной скорости на юг по Домициевой дороге с тем, чтобы настичь на перевале Коль-де-Монженевр отступающую лангобардскую банду и с ходу вступить в бой, захватив противника врасплох. Домициевая дорога во все времена пребывала в отвратительном состоянии, ухабов на ней было больше, чем чертей в аду, оттого даже обладатели доспехов с превосходной подвеской не раз жаловались на ужасающую тряску, возникающую на долгих маршах.

Даже в обычной бронекапсуле такая тряска могла превратить рыцаря на долгое время в набитый стенающими костями мешок, однако в сочетании с подбитыми изнутри шипами эффект оказался даже более разительным. Говорят, оруженосцам Ордена пришлось потратить половину дня и извести до черта ветоши, чтобы вычистить из доспеха то, во что превратился его владелец – окровавленную медузу в лохмотьях монашеской рясы.

Плевать, подумал Гримберт. По крайней мере он не взорвался на установленной сбежавшим предыдущим хозяином самодельной мине, а это уже неплохо. Жесткое кресло он как-нибудь потерпит. Как терпел маркграфский мраморный трон в Турине, тоже не очень-то милосердный по части седалищных частей. Черт возьми, потерпит – даже если из него будут торчать раскаленные гвозди! Только бы удалось разжечь искру в механическом сердце, запустить реактор и не сжечь при этом собственный мозг. Все прочие неудобства он согласен был рассматривать как не заслуживающие внимания и ничтожные.

Разжечь искру.

С замирающим в груди дыханием он склонился над панелью управления и начал ощупывать приборы кончиками подрагивающих от волнения пальцев. «Точно набожный паломник, приникший к древней святыне, – подумал он, скривив губы. – Алчный фанатик, благоговейно приникающий к священному камню в попытке понять сакральный смысл изваянных на нем изображений и письмен… Неважно».

Приборная доска была устроена непривычно и чудно, пальцы то и дело замирали в воздухе, наткнувшись на непривычную деталь в виде очередной кнопки, тумблера или верньера. В кабине царил холод, приборная панель и подавно на ощупь походила на кусок льда, а кнопки, тумблеры и верньеры – на вкрапления из острого камня причудливо правильной формы. От соприкосновения с ними пальцы быстро зябли, но отогревать их не хватало терпения, он лишь остервенело дышал на них, чтобы вернуть хоть какую-то чувствительность, и вновь приникал к панели.

Сейчас, сейчас, сейчас…

Дьявольщина. Пятью минутами позже, изнывая от бессилия, он вынужден был признать, что эта задачка, может, не такого уж ерундового свойства, как ему думалось прежде. Приборы управления, которыми во множестве была усеяна доска, оказались ему незнакомы, а их сочетания не пробуждали никаких ассоциаций. Он раз за разом ощупывал похожие на ледяные драгоценности кнопки, пытаясь понять их назначение и смысл, но безо всякого толку. Доспех не реагировал на их нажатия, сохраняя холодную сосредоточенность большого и мертвого организма.

Нейроштифты он нащупал почти сразу – те свисали гроздью на гибком кабеле, насмешливо дребезжа, когда он задевал их головой. Совсем не такие изящные, как те, что соединяли его когда-то с могущественным «Золотым Туром», они были похожи на грубо выкованные сапожные гвозди, которые ему предстояло вонзить в отверстия на своем черепе.