Изменить размер шрифта - +
Петрова перекатилась набок, на пол, зажимая уши, глаза, виски.

У оленя выросла пятая нога, а затем он оторвал ее собственными зубами. Рога росли и ветвились, разлетаясь во все стороны, и звезды на их остриях горели все ярче.

Крики не прекращались.

Петрова пыталась перекричать его, пыталась потребовать, чтобы он прекратил, чтобы он просто умер, чтобы он умер, чтобы он убил себя, уничтожил себя.

Она ударила по одному из чипсетов. Кабели выскочили из гнезд. Этого будет достаточно – должно быть достаточно, – она разрушила сеть… но…

Олень сделал шаг к ней. Клыки заполнили его пасть. Морда вертикально раздвоилась, как будто у нее было четыре сжимающиеся губы, затем снова раздвоилась, разделившись на восемь челюстей, шестнадцать. Глаза впились в нее как лазеры. С его боков капала пена, злая черная пена, которая собиралась на полу в кучки мерзкой грязи.

Из сотни глаз вырывался красный свет, красный свет, который она узнавала, красный свет… красный… красный… красный… как свет в бункере Джейсона Шмидта, такой же красный, такой же…

Она подумала о мальчике-аватаре, о том, что было на Ганимеде… о том, что он хотел, чтобы она посмотрела, увидела его, взглянула на него и… и…

Что бы произошло? Что бы случилось, если бы она посмотрела? Это был тот самый красный свет, и он словно прожигал ее сетчатку, прокладывал путь в мозг…

– Нечистота, – сказал олень. Крики не прекращались, но она слышала его, слышала его мысли в своей голове. – Нечистота. Убийство. Нечистота. Милосердие. Сквернословие. Нечистота. Нечистота. Убить.

Петрова закричала в ответ на дикую какофонию оленьих воплей, закричала и подняла руки, пытаясь защитить лицо, когда сто челюстей оленя надвинулись на нее, как костлявые арки, как клетка из костей…

– Мерзость! Мерзость!

Внезапно раздался звук, очень похожий на выстрел. Раздался треск, словно корабль схватили гигантские руки и раскололи пополам.

Красный свет исчез.

Олень снова стал просто оленем. Его рога были не больше, чем до начала эксперимента, а челюсти – совершенно нормальные. Шея у него оказалась сломана. Именно этот треск она и услышала. Кто-то сломал ему шею одним резким движением. По крайней мере… именно такую визуальную метафору использовал аватар. Он передавал сообщение, но, как обычно, она не могла его понять.

Олень упал на колени, а затем рухнул на бок, его грудь вздымалась, когда он делал все более отчаянные вдохи. Глаза стали белыми, но больше не походили на жемчужины или драгоценные камни – теперь они казались затуманенными катарактой. Свет в них померк, и Петрова наблюдала, все еще парализованная ужасом.

Из пола поднялось голубоватое свечение и очень, очень медленно начало складываться в человеческую фигуру. Женщина с короткими волосами, одетая в униформу. Изображение становилось все четче, деталь за деталью. Женщина опустилась на колени рядом с оленем и положила одну руку ему на щеку, как бы утешая в последние мгновения жизни.

Затем олень исчез. Он просто перестал существовать. Свет, формировавший его голограмму, погас; осталась только женщина. Она медленно повернулась, и Петрова увидела ее лицо, аккуратно подстриженные волосы металлического оттенка, обрамлявшие ее патрицианские черты.

– Директор? Директор Лэнг?

 

38

 

Чжану снилось, что он плавает на дне одного из темных озер Титана. Он погружался не в воду, а в жидкий метан, достаточно холодный, чтобы заморозить кожу на человеческом теле. Чжан нырнул, пытаясь нащупать дно озера, намереваясь вытолкнуть себя наверх, из метана на свет.

Но оказалось, что озеро полно костей, человеческих костей. Его пальцы прошлись по глазницам и носовой полости разбитого черепа.

Быстрый переход