Брат Габриэль повернулся к высокому светловолосому господину.

– А вы кто будете?

– Это мой маршал, – сказал адмирал. – Дон Диего Торрес. – Он бросил на Аарона вопрошающий взгляд, а потом предложил: – Не принесете ли вы несколько небольших безделушек от Гуаканагари? Я подарю их святой палате в знак доброй воли. Золото. Они привезли с собой большой сундук с золотыми предметами, маски, инструменты и пояса в качестве особого дара касика королю и королеве. Иронично улыбнувшись, Аарон вышел из каюты и спустился на нижнюю палубу к закрытому отсеку е трюме, где хранилось золото и оружие маршала. Подкуп святой палаты был достаточно малой жертвой, чтобы сохранять безопасность таинских гостей.

– Торрес – достаточно распространенная фамилия. Он, случайно, не является новым христианином или каким-нибудь родственником Бенджамина Торреса из Севильи? – спросил Колона брат Габриэль.

Волосы на затылке генуэзца зашевелились, его что-то насторожило, когда он посмотрел на маслянистого жирного монаха, глаза которого мрачно сверкали.

– Нет, Диего из Кордовы, где живут моя жена и младший сын. А почему вы спрашиваете?

Хорхе улыбнулся, обнажив желтые, слишком длинные и острые зубы.

– Великий инквизитор брат Томас сжег всю семью Бенджамина Торреса прошлым августом. Они были иудаистами.

Аарон упал на колени на плоской твердой скале, находившейся на обширной заброшенной платформе, известной как Куэмадеро. Огромная, буйная трава, росшая на этом поле, была усеяна обуглившимися и потемневшими от крови и пепла костями тысяч мужчин и женщин, сожженных здесь за прошедшие десятилетия. Вскоре после того, как это место было выбрано для проведения севильских аутодафе, Бенджамин Торрес принял мучительное решение отвергнуть свою семью от старой веры.

– Ты добился лишь того, что подставил нас под языки адского пламени на этом алтаре ненависти, – потрясенно промолвил Аарон, видя встающие у него перед глазами картины: вот жестокий огонь пожирает его тихого отца, хрупкую мать, маленькую милую Анну.

Он закрыл глаза, сжал веки, чтобы остановить поток слез. Он был не в силах осознать неизмеримость этой чудовищной трагедии. И даже его брат и христианка-жена Матео, жившие так далеко отсюда, в Барселоне, пали от рук инквизиции. По всей Испании не было места, куда бы не проникли приспешники Торквемады.

– Но здесь, в Севилье, я знаю тех, кто собирался получить с этого барыши, кто посылал шпионов, кто ответствен за всю ту ложь, которая отправила сюда моего отца, – это Бернардо Вальдес и его вероломная дочь!

Ненависть поглотила его, но и дала ему силы выстоять и обратиться лицом к видениям, пришедшим из самых глубин ада, – видениям его родных, которые брели, полуобнаженные, по улицам города. К их связанным рукам были прикреплены зеленые свечи инквизиции, с ними разыграли эту вызывающую отвращение пародию, чтобы предать мученической смерти.

– Дядя Исаак, как ты был прав, что уехал! Для рода Торресов ничего не осталось в Кастилии. Я тоже уеду, как и ты, но отомщу… Клянусь памятью моего отца, моей матери… – Он прерывисто вздохнул и почувствовал, что даже в воздухе носился смрад обугленной плоти.

Сейчас камни были гладкие, чисто выскобленные после последнего аутодафе, будто устыдившиеся небеса пытались стереть преступления, что вершили их именем люди.

– Ты не можешь вечно лежать в постели, Магдалена! Ты бледная, тебе ничего не хочется. Неужели тебя ничего не интересует? Ты даже больше не пытаешься сбежать и покататься на лошади. Блоссом толстеет из-за того, что мало двигается, а ты становишься все тоньше. – Миральда положила руки на свои округлые бедра и поглядела на молчавшую девушку. – Капризное создание! Если ты заболеешь и умрешь, подумай, что случится с твоей старой бедной служанкой? Дон Бернардо вышвырнет меня, не заплатив ни гроша! – жаловалась она.