Участники «водочного бунта» отправлены из Питсбурга в Филадельфию и прибыли туда на Рождество при стечении огромного количества народа, ликовавшего по поводу их разгрома. Говорились речи, появился и сам президент Вашингтон — словом, это было громкое событие. Согласно последнему номеру газеты, против «вызывающих общее возмущение преступников и изменников» выдвинуты обвинения в «угрозе национальному порядку и суверенитету».

— Что вы думаете? Послать мне запрос моему другу Бартоломью Хейсу в Филадельфию?

Гарнер тяжело вздохнул.

— Блэкстон Дэниелс — винокур, арестован за неуплату налогов, он не изменник. Почему же его отправили в Филадельфию? — Увидев выжидательный взгляд Паркера, который беспомощно пожал плечами, он сказал: — И все же… если вам есть кого туда направить… или вы сможете написать своему другу…

В последующие две недели пребывание Кейт в доме Таунсендов проходило в более или менее сносной обстановке, хотя ее, безусловно, воспринимали как серьезную угрозу на границе сорока процентов территории дома, принадлежавших Гарнеру. Уитни попыталась объяснить Кейт странное положение вещей в семье Таунсендов, где буквально все делилось между их членами пропорционально количеству принадлежащих каждому акций: сорок процентов принадлежат Гарнеру, сорок — Байрону и по десять процентов — Эзре и Маделайн. Кейт возмутилась и заявила, что ничего более дикого ей не приходилось слышать. На что Уитни справедливо заметила, что Гарнеру тоже казалась странной столь обширная семья людей в Рэпчер-Вэлли, объединенных по букве алфавита.

Каждый день непримиримые отношения между Кейт и Байроном все больше обострялись. Он называл ее не иначе как «эта женщина», а она не замедлила прозвать его «чудовищем». Принципиально не желая с ней общаться, он однажды тупо проигнорировал ее предостережение, что его чашка с чаем скользит на блюдце и вот-вот опрокинется. В результате испуганно вскочил, ошпарив себе колени и испортив бриджи, и вылетел из гостиной, сопровождаемый веселым смехом Кейт, который задевал его гордость. Со своей стороны при его появлении она сразу ощетинивалась и, когда доставили ее багаж, не желая, чтобы ее сочли иждивенкой, упорно настояла на том, чтобы самой отнести наверх сразу несколько саквояжей. Разумеется, ноша оказалась ей не по силам, Кейт не удержала старую сумку для поездок и с ужасом смотрела, как, пролетев по ступенькам, та рухнула вниз и лопнула, отчего платья вывалились прямо под ноги вошедшему Байрону. Он подцепил носком элегантного ботинка поношенное муслиновое платье и, подняв голову, презрительно усмехнулся.

Как-то Байрон вернулся домой раньше обычного и застал в своем кабинете Кейт, которая осматривала полки с его книгами, пытаясь понять, что он за человек. Вторжение в его святая святых возмутило его, и, вспылив, он обвинил ее в краже. Кейт, которая и так была смущена своим неожиданным интересом к Байрону, горячо отрицала это обвинение. В запальчивости осыпая ее проклятиями, он наступал на нее, заставляя пятиться к двери. Он назвал ее «авантюристкой», на что она ответила «вздорным тираном». В итоге ей уже некуда было отступать, но разбушевавшийся Байрон этого не заметил и, в очередной раз ринувшись к ней, припер к двери. Их распаленные ссорой лица едва не столкнулись, и тут только они почувствовали странное смущение. Кейт быстро отвернулась и выскочила из комнаты, едва чувствуя под собой ноги. Байрон с треском захлопнул за ней дверь и, вдруг ослабев, с растерянной физиономией побрел к письменному столу.

Несмотря на уговоры Гарнера и Уитни, Кейт упросила их навести справки относительно постоянного жилья: ей нужен был недорогой и симпатичный домик, который соответствовал бы оставшимся у нее от наследства скромным средствам, а по своей архитектуре и внутреннему убранству — ее вкусам.