Я краснею, горю, вот-вот сожгу всё вокруг.

– …под дождём, – уточняет Гай, усмехаясь, явно делая акцент на том, о чём можно было подумать ранее.

Стараюсь не начать отпираться, глядя на то, как он откидывает одеяло и взбивает подушки для меня. Не встречала парней более заботливых, чем он. Мне кажется, даже Дилан не настолько заботлив со мной.

– Каталина. – В его голосе снова слышатся приказные нотки. – Ложись.

– А ты спать не будешь?

– Нет. Я отъеду на пару часов.

Даже спрашивать не буду куда, ведь ответа всё равно не дождусь. Поэтому без дальнейших расспросов я, издав раздражённый стон, забираюсь в кровать и накрываю тело приятным прохладным одеялом. Я сплю здесь во второй раз в своей жизни.

– Спокойной ночи, Каталина Норвуд, – говорит Гай перед тем, как покинуть комнату и выключить свет, а затем я слышу его спускающиеся шаги.

Так в водовороте своих мыслей я и засыпаю.

* * *

Целый день после того, как я вернулась обратно домой, переночевав в доме Гая, я размышляю о будущей встрече с его отцом. Я даже ни разу не видела его, если не считать тех фото на стенах в спальне Гая, но уже отчётливо ощущаю, как подпрыгивает сердце от ожидания.

– Надеюсь, вы не занимались чем-то, чем совершенно не стоило? – вдруг подаёт голос мама, листая свой журнал. – Я думала, ты вернёшься домой на ночь.

Это заставляет меня поперхнуться кофе, а отец резко смотрит в сторону своей жены.

– Мам! – возмущаюсь я, понимая, что, скорее всего, покраснела до корней волос.

– За кого ты принимаешь нашу дочь, Мэри? – с некой досадой выдаёт папа, отложив газету на стол.

Он хватает бокал с виноградным соком и делает глоток. Мама кладёт свой модный журнал на журнальный столик перед собой и переводит взгляд на меня.

– Я просто интересуюсь, – говорит она. – Лина провела ночь в одном доме с парнем. Наедине. Я просто волнуюсь, Джереми. Может, не стоило её вот так пускать с ним неизвестно куда?

Едва не выкрикиваю, когда громко хлопаю в ладоши, стараясь привлечь их внимание:

– Мам, пап! Я вообще-то ещё здесь!

Они оба глядят на меня, и я спешу продолжить защищаться от их обсуждений касаемо моей вчерашней ночи:

– Мне надоело, что вы пытаетесь выставить меня девицей лёгкого поведения!

Папа поднимает руки:

– Я тут ни при чём, милая. Все претензии к своей мамуле.

– Ты не лучше, пап!

– О боже! Ты ранила меня в самое сердце. – Он шутливо хватается за грудь, скорчив гримасу боли. – Разве хорошие дочери так поступают?

Не сдержавшись, я смеюсь, отчаянно пытаясь говорить более сдержанно:

– Ну, пап! Хватит воспринимать меня несерьёзно! Я вообще-то тут душу изливаю.

Тогда он смягчается и нежно улыбается мне, тыкая пальцем в кончик моего носа. Он всегда так делал в детстве. Мама же остаётся сидеть с прежним выражением лица, хмуря аккуратные брови и глядя на меня задумчиво, с долей волнения и даже опасения.

Мне никогда не понять, почему кто-то может быть настолько строг и осторожен, когда в этом нет необходимости.

– Тебе следует доверять ей, Мэри, – укоризненно замечает папа, вновь схватив газету со стола. – А мне, кстати, завтра нужно лететь на совещание в Вашингтон.

От его слов, резко сменивших тему, у меня всё внутри падает вниз, а потом ещё вдобавок сжимается.

– Что? – переспрашиваю я.

– Так далеко? – удивляется мама.