Мезан отскочил и вытер меч, оранжевый от пожаров на разрушающейся платформе и красный от крови Гвардейца Ворона, об наруч.

– Не привык к порезам, вороненок? – поинтересовался он.

Шарроукин сделал нетвердый шаг назад и намеренно опустил клинки. Мезан ухмыльнулся, решив, что противник уже побежден.

Когда альфа-легионер бросился на него, Шарроукин уронил один меч, одновременно опустившись на колено, как бегун на старте.Он активировал прыжковый ранец и метнулся к Мезану. Предатель такого хода не ожидал, но, моментально придя в себя, он отпрыгнул с траектории мощного броска.

Как Шарроукин и рассчитывал.

Используя опустившийся наплечник воина в качестве опоры, Шарроукин взлетел над Мезаном, как стрелка часов. Оказавшись в вертикальном положении, он направил вниз остававшийся меч и еще раз активировал ранец.

Черный клинок Шарроукина вонзился в скопление жизненно важных органов и кровяных сосудов под ключицей. Он развернулся и запрыгнул на Мезана, от скорости и массы противника падавшего на колени.

Меч уже был погружен в плоть по рукоять. Шарроукин дернул его, как рычаг, и рассеклись артерии, разорвались сердца, схлопнулись легкие. Из раскрытого рта Мезана вырвался горячий, перемешанный с кровавой пеной выдох. Он содрогнулся от шока и боли, не прекращая попыток скинуть Шарроукина. Но его силы убывали с каждой секундой и каждым глотком крови, заливавшей горло.

Шарроукин поворачивал меч, пока не убедился, что противник мертв.

Когда он поднял взгляд, воин с телом Шадрака Медузона и лицом примарха уже медленно шел к нему. В одной руке он держал фратера Таматику, словно тот ничего не весил.

– Ты Альфарий, верно? – обратился к нему Шарроукин. – Настоящий – в смысле, не доппельгангер или какой-нибудь гомункул?

– Я настоящий настолько, насколько сейчас нужно, – ответил Альфарий, швырнув фратера Таматику к Кадму Тиро.

Шарроукин поднялся от трупа Мезана и медленно пошел по дуге к павшим Железноруким, наклонившись только, чтобы поднять оброненный меч. Где-то неподалеку взорвался перерабатывающий завод. К небу поднялся гриб из ослепительного белого пламени.

– Признаю, ты хорош, – сказал Альфарий с одобрительным кивком, воспроизводя движения Шарроукина. – Я был уверен, что Мезан тебя убьет.

– Нас, Гвардейцев Ворона, сложно убить. Исстван должен был тебя этому научить, – ответил Шарроукин, опускаясь в боевую стойку и выставляя мечи. Нефтехимические капли текли по клинкам, смывая с них пепел.

– Ты явно не слышал, что происходит на Освобождении, – улыбнулся Альфарий, наклоняясь, чтобы подобрать гибмессера Ашура Мезана.

Шарроукин напрягся, ожидая атаки.

– Убери мечи, Никона, – сказал Альфарий, пряча мясницкий тесак в ножны. – Я признаю, что ты хорош, но тот трюк с растворением в тенях, которому научил тебя мой брат, на мне не сработает.

– Это мы посмотрим, – возразил Шарроукин, поднимая один меч и опуская второй.

– Нет, не посмотрим, – отрезал Альфарий и повернулся, собираясь уходить.

– Ты не будешь со мной сражаться?

– Я не буду тебя убивать, Никона, как бы мне этого ни хотелось. Во всяком случае, сегодня, – ответил Альфарий. – Об этом меня попросил Магнус.

– Рад слышать, – отозвался Шарроукин, убирая мечи в ножны.

Альфарий засмеялся.

– Ты мне нравишься, Никона. Ты не смотришь дареному коню в зубы, а сразу на него садишься.

Шарроукин всегда мог распознать хороший совет, но все же не удержался и спросил:

– Тогда для чего все это? К чему секреты и ложь? Зачем нас в это впутывать?

Альфарий поднял взгляд к огненной буре, поглощавшей Лерну Два-Двенадцать.