— Мой старый знакомый резвится! — узнал Кудеяр Милославского.

— Подлец и подлец! — Аксен аж зубами заскрипел.

И только тут до Кудеяра дошло: по зреющим хлебам вертится бешеная карусель охоты.

Зверь уже посажен был, егеря унимали псов, и к волку с ножом подсаадашным шел главный охотник боярин Иван Данилыч Милославскяй.

Он зарезал околевающего от собачьих укусов волка, и охотники возликовали. Радостно затрубили в рог. Покрутились над поверженным и умчались пировать победу.

На убитом поле остался один человек. Молодой крестьянин. Он стоял неподвижно: никак не мог поверить глазам.

После двух голодных лет поле обещало обильный урожай. Семья ждала сытную зиму — теленка собирались пустить на племя…

Крестьянин сел на корточки. Поднимал втоптанные в мягкую землю стебли. Но, и мгновения не постояв, они валились, усатыми головками царапнув небо.

Крестьянин все поднимал их и поднимал, а они все падали и падали. Ни ропота, ни слез…

Кудеяр подбежал к крестьянину, встал на колени перед ним.

— Я клянусь тебе и каждому сеятелю клянусь. Клянусь памятью отца и матери — вечных работников! Я, Кудеяр, отомщу за все ваши обиды: да будет это поле мне укором, да будет сниться оно мне каждую ночь, коль позабуду клятву или изменю ей!

Крестьянин с испугом смотрел на Кудеяра. Смотрел, слушал, пятился и бросился бежать.

2

Вечером Кудеяр отвел Ваньку Кафтана в сторону и сказал ему:

— Ты человек умный и сильный. Люди слушаются тебя. Поезжай к Белгородской черте, собери ватагу людей дерзких и в военном деле умелых. Приведешь ватагу на то место, где стан задумали ставить. Для себя жить — брюхо нажить. Жить для людей — сердце возвеличить!

И уехал Ванька Кафтан товарищей себе да Кудеяру сыскивать.

3

Мужики Собакина строили боярские хоромы.

Стрельцы, оставленные Плещеевым, глаз с них не спускали.

Лето в разгаре, а дождей не было. Жара томила.

Стрельцы, разморившись, пили в тенечке квас, бабы принесли им котелок со щами, а другой с кашей.

— Поди в било стукни! — сказал старшой самому молодому. — Пусть шабашат, жарко больно.

Молодой стрелец нехотя поднялся с травы, пошел к срубу, на углу которого висела железная доска. Стукнул три раза. Топоры тут же умолкли. Плотники потянулись к речке. Лезли в воду, гоготали, как гусаки, фыркали.

Помывшись, пошли к артельному котлу, где бабы варили варево. Причесались, помолились, достали ложки.

У стрельцов дело шло скучно. Холодный квасок остудил нутро, согнал ленцу, и тут уж, конечно, захотелось чего-либо покрепче.

Молодой стрелец выждал, пока вялый разговор совсем помер, послушал, как сосредоточенно сопит старшой, и сказанул:

— Выпить бы, а то есть ну совсем не хотца!

— Право слово! — подхватили стрельцы, посматривая на старшого.

— Кусок в глотку никак нейдет!

— По чарке не грех, — согласился старшой, и все вздохнули с облегчением, и сам он вздохнул.

Выпили, и разговор пошел. Только ведь о чем ни говори — нечистую силу миновать невозможно.

— В селе у нас было! — пошел молотить языком молодой стрелец.

— Свояк мой по грибы ходил да и заплутался. И встретился ему человек. «Пошли вместе, — говорит, — авось найдем дорогу». И точно: за кустик повернули — дорога сама в ноги легла. Шли, шли — кабачок. Приятель и говорит: «Выпьем?» А свояк тоже человек серьезный, согласился.