«Да пошло оно все…» – цинично подумал Никита и, решительно подойдя к той, что изящнее, обнаружил вдруг, что левая рука у него давно уже ничем не отягощена. Он где-то оставил свой ломик!

Неужели у Креста? Никиту бросило в жар… Нет, слава Богу, не у Креста. Точно, точно… Он положил его на соседний камушек, когда собирал с пола капсулы… Ах, как плохо! Стащат, как пить дать, стащат…

Никита сорвался – и побежал к скоку. Надзорка рванула следом.

Похититель был необычайно крупным – чуть ли не по грудь маленькому Никите. Застигнутый врасплох, он взметнул седую нежную шерстку и отпрыгнул к стене, причем весьма неудачно. Латунно посверкивающая опора примерно с середины расседалась глубокой отвесно ниспадающей канавой, достигавшей внизу размеров рва. В эту-то глубокую вдавлину и отскочил лупоглазый, сразу отрезав себе все пути к бегству.

– Отдай! – задыхаясь, проговорил Никита и сделал шаг вперед.

Раздув зрачки во весь глаз, похититель истерически чирикнул, наежинился – и такое впечатление, что изготовился к бою. Никита струхнул. Невольно вспомнились байки о том, как ведет себя кошка, если загнать ее в угол…

«Ну его к черту…» – неуверенно подумал Никита Кляпов, но тут взгляд его снова упал на ломик. Отступить и открыть дорогу – означало потерять инструмент.

Лицо Никиты исказилось совершенно зверски, а пальцы сами собой медленно подобрались в кулаки.

– Дай сюда, козел! – срывающимся голосом потребовал Кляпов, глядя с безумием в выпуклые, как линзы полевого бинокля, глаза. – Кранты заделаю…

Трудно сказать, что именно поразило пушистого жулика – смысл слов или же интонация, с которой они были произнесены. Но так или иначе, а супостат затрепетал, бросил ломик и, вжимаясь горбиком в стену, начал потихоньку выбираться из вдавлины.

В свою очередь, сторонясь противника, Никита подступил к ломику и на всякий случай сначала поставил на него ногу. Лупоглазый тем временем, достигнув края вдавлины, подпрыгнул и, так вереща, словно с него черти лыко драли, пустился наутек. Кляпов с облегчением поднял инструмент и оглянулся, ища глазами брошенную во время поединка сетку с капсулами.

Возле глыбы с самым угрюмым видом маячила надзорка.

«Запросто мог щелчка получить…» – растерянно подумал Кляпов.

– А что мне еще оставалось делать? – бросил он. – Идти новый ломик выкорчевывать? Так там одни только тупые остались…

Надзорка не шевельнулась – как присосалась к покрытию.

Кляпов подобрал сетку и, подойдя поближе, определил ее вместе с ломиком на глыбу.

– Сволочи вы все-таки… – уныло сказал он надзорке. – Ну вот, смотри… – Он огладил молочно-белый выступ. – Скульпторы о таком изгибе и не мечтали! Того же Генри Мура возьми… Да у нас бы… Ну, не у нас, конечно, – на Западе… На пьедестал бы поставили! В каком-нибудь, я не знаю, Люксембургском саду… А я это должен ломать. Почему? Зачем это вам?

– Добрый день, Никита! Вы что это, с надзоркой разговариваете?

Кляпов подскочил и обернулся. Перед ним, изумленно улыбаясь, стояла Лика – стройная, яснолицая. Бедра ее были до колен влиты в темно-серые брючки – без единого шва, с приглушенным змеиным узором. Кольчужно мерцала плетеная короткая безрукавочка.

– Д-добрый день… – в панике пряча глаза, пробормотал Никита. – Нет, я… Так, с самим собой… Д-досада, знаете, взяла… – Он отважился взглянуть на Лику. Та улыбалась.

– И что же вас так раздосадовало?

Положение у Никиты было довольно дурацкое.